Но Трефольденъ не отрывался отъ работы; перо его то стремительно бѣгало по бумагѣ, то пріостанавливалось подъ длиннымъ столбцомъ цифръ, то откладывалось на столъ на нѣсколько минутъ. Юристъ продолжалъ свой трудъ методически, быстро, неуклонно, а трудъ этотъ былъ многосложный, и для преодолѣнія его требовалось все терпѣніе, какимъ онъ обладалъ. Онъ объявилъ своимъ писцамъ, что уѣзжаетъ изъ города на шесть недѣль, и приводитъ въ порядокъ по этому случаю бумаги свои; но это была ложь. Онъ уѣзжалъ совсѣмъ, въ далекій край, съ тѣмъ, чтобы никогда болѣе не ступить ногою въ эту контору. Онъ уѣзжалъ изъ Лондона, изъ Англіи, отъ Саксена, уѣзжалъ на вѣки вѣчные.
Онъ уже нѣсколько недѣль какъ собирался уѣхать. Планы его всѣ были давнымъ-давно зрѣло обдуманы. Ему теперь бы слѣдовало уже быть на островѣ Мадейрѣ, а можетъ быть, и далѣе; но судьба перечила ему, и вотъ, онъ, 15-го сентября, сидѣлъ еще въ Лондонѣ.
Мистрисъ Ривьеръ неожиданно умерла. Переѣхавъ въ Сиденгамъ, она какъ будто бы стала поправляться, такъ что самый день отъѣзда въ Ливерпуль былъ уже назначенъ; но вдругъ, вслѣдствіе самой незначительной неосторожности, простудилась, жестоко заболѣла, и протянувши еще около трехъ-четырехъ недѣль, тихо скончалась во время сна, какъ ребёнокъ. Это-то событіе и задержало Вильяма Трефольдена. Онъ бѣсился, томился, порывался -- напрасно. Онъ любилъ Геленъ Ривьеръ, любилъ ее всей страстью и силою души своей, и, при такой любви, для него было бы такъ же невозможно покинуть ее въ ея глубокомъ горѣ, какъ и воскресить умершую. Итакъ, онъ ждалъ и ждалъ, недѣлю за недѣлею, пока мистрисъ Ривьеръ не была положена на покой въ тѣнистомъ уголкѣ норвудскаго кладбища. Между тѣмъ, уже наступилъ сентябрь, и онъ вполнѣ сознавалъ, что каждый новый восходъ солнца грозитъ ему все большей опасностью. Онъ зналъ, что Саксенъ можетъ воротиться, что буря всякую минуту можетъ разразиться и разгромить его, и онъ спѣшилъ своими послѣдними приготовленіями съ лихорадочной дѣятельностью, такъ что, въ вечеръ 15-го сентября, онъ окончательно сводилъ всѣ свои счеты, и готовился къ бѣгству на слѣдующій же день.
То развязывалъ онъ связку документовъ, и быстро переглядѣвъ надписи на нихъ, бросалъ ихъ непрочитанными въ корзину; то раскрывалъ пачку писемъ, и немедленно рвалъ ихъ на безчисленные клочки, бросалъ въ потухающее пламя камина, и слѣдилъ за тѣмъ, какъ они сгорали. Документы, копіи съ документовъ, счеты, письма, возвращенныя чеки, и всякаго рода бумаги, такимъ образомъ, однѣ за другими исчезали, то въ огнѣ, то въ корзинѣ. Наконецъ, когда и столъ и сундукъ были окончательно очищены, и сумерки перешли въ мракъ, Трефольденъ зажегъ лампу, освѣжилъ себя глоткомъ воды, и снова сѣлъ къ конторкѣ.
Ему на этотъ разъ предстояла другого рода, и болѣе пріятная работа.
Онъ привлекъ къ себѣ шкатулку, погрузилъ въ нея руки съ какимъ-то жаднымъ торжествомъ, и разложилъ содержаніе ея передъ собою на столѣ. Содержаніе это было многоразличное -- тутъ были и бумаги, и золото, и драгоцѣнные камни. Бумаги были разныхъ цвѣтовъ и свойствъ -- были и толстыя, и тонкія, и полупрозрачныя, синеватыя, желтоватыя, бѣлыя; золото лежало въ сверткахъ, драгоцѣнные камии -- въ небольшихъ полотняныхъ мѣшечкахъ, перевязанныхъ красными тесемками. Все деньги -- или предметы, равняющіеся деньгамъ.
Трефольденъ на минуту откинулся въ креслѣ, и съ наслажденіемъ полюбовался своими сокровищами. Передъ нимъ лежало цѣлое громадное состояніе -- взятое, такъ-сказать, съ бою. Каждымъ грошомъ этого состоянія онъ былъ обязанъ единственно себѣ, своей отвагѣ, своему несравненному искуству. И вотъ оно тутъ все на лицо -- два мильона!
Онъ усмѣхнулся. Неужели его наслажденіе не омрачалось и тѣнію угрызенія совѣсти? Ни малѣйшей! Если и показались въ послѣднее время новыя линіи около его рта и бровей, то ужь, конечно, не отъ сокрушительныхъ думъ раскаянія. Если Вильямъ Трефольденъ и смотрѣлъ такимъ истомленнымъ, то это было потому, что онъ чувствовалъ мину подъ своими ногами, и зналъ, что съ каждымъ часомъ опасность растетъ. Если Вильямъ Трефольденъ подчасъ и поддавался сожалѣнію, то никакъ не о томъ, что онъ такъ много похитилъ у своего родственника, а скорѣе о томъ, что мало взялъ.
Два мильона! Велика важность! Почему бы не три? Почему бы не четыре! Два мильона -- это только его законная доля изъ трефольденскаго наслѣдства. Развѣ Саксенъ не получилъ четыре мильона семьсотъ семьдесятъ-шесть фунтовъ, и развѣ ему, Вильяму Трефольдену, по простой справедливости, не слѣдовало забрать по меньшей мѣрѣ еще триста-восемьдесятъ фунтовъ?
Была минута, когда онъ могъ бы взять и эти деньги, когда, однимъ движеніемъ, онъ могъ загрести все, все! -- въ свои руки! Это была та минута, когда Саксенъ далъ ему довѣренность въ Кастельтауерсѣ. Онъ вспомнилъ, что его родственникъ самъ предложилъ ему удвоить капиталъ, вручаемый ему на оборотъ. И онъ, дуракъ, боязливый, малодушный дуракъ, отказался! Въ ту минуту онъ положительно струсилъ, не посмѣлъ захватить всю золотую добычу, дававшуюся ему въ руки. Онъ побоялся, что Саксенъ какъ-нибудь не сохранитъ вполнѣ тайну, что зародится еще, пожалуй, подозрѣніе въ тѣхъ лицахъ, черезъ руки которыхъ должны будутъ проходить деньги, убоялся, чтобы не случилось, не сказалось, не сдѣлалось чего-нибудь такого, что привело бы къ открытію. Итакъ, боясь пускаться на слишкомъ большой рискъ, онъ упустилъ великолѣпный случай, и теперь, когда онъ могъ бы обладать всѣмъ, долженъ довольствоваться менѣе, чѣмъ половиною!