Что жь; однако! Вѣдь и эта половина равняется двумъ мильонамъ! При этой мысли, и по мѣрѣ того, какъ глаза его покоились на сокровищахъ, разложенныхъ передъ нимъ, въ нихъ представились ему уже не просто золото и ассигнаціи, а упоительное видѣніе: свобода, роскошь, любовь! Мысль его перенеслась черезъ океанъ, и тамъ, въ новомъ свѣтѣ, среди новаго народа, онъ увидалъ себя живущимъ въ пышныхъ чертогахъ, среди изобилія земель, экипажей, книгъ, картинъ, невольниковъ, боготворимымъ любимой женщиной, окруженнымъ всѣмъ, что краситъ жизнь. Въ этой картинѣ онъ не забывалъ и уваженіе къ нему его согражданъ, и привязанность его подчиненныхъ. Этотъ человѣкъ намѣревался жить честно въ предвкушаемой имъ великолѣпной будущности; онъ даже предпочелъ бы пріобрѣсти самые эти два мильона честнымъ путемъ, еслибы это было возможно. Вкусъ у него былъ слишкомъ тонко развитъ, онъ обладалъ слишкомъ изощреннымъ понятіемъ о наслажденіи, чтобы не умѣть цѣнить вполнѣ всю прелесть безукоризненной репутаціи. Вильямъ Трефольденъ любилъ чистую совѣсть, такъ же, какъ и чистое бѣлье, потому что всякая чистоплотность доставляла ему чувство комфорта, порядочности, и согласовалась съ его понятіями объ изяществѣ. Поэтому, онъ вполнѣ намѣревался болѣе не грѣшить, а предаться всевозможнымъ частнымъ и общественнымъ добродѣтелямъ, и умереть любимымъ и оплакиваемымъ множествомъ облагодѣтельствованныхъ имъ людей.
Это обаятельное видѣніе блеснуло въ воображеніи его въ меньшее время, нежели требуется на описаніе его. Надежды, сожалѣнія, ожиданія такъ быстро смѣнялись въ его головѣ, что улыбка, сопровождавшая начало его грезъ, едва сбѣжала съ лица его, какъ онъ уже снова взялся за перо, чтобы составить аккуратный списокъ своего богатства.
Въ теченіе многихъ мѣсяцевъ, онъ тихонько и осторожно пристроивалъ свои деньги, пуская въ оборотъ свои два мильона не вдругъ, а размѣщая ихъ понемногу, то сюда, то туда, и превращая большую часть ихъ, на принятое имъ имя Форсита, въ иностранныя бумаги.
Одну за другою сталъ онъ разсматривать каждую пачку банковыхъ билетовъ и акцій, каждый свертокъ золота, каждый мѣшочекъ съ драгоцѣнными камнями, и, кладя ихъ обратно въ шкатулку, вносилъ новую замѣтку въ свою памятную книжку. Эта книжка замыкалась патентованнымъ замкомъ и была такого крошечнаго размѣра, что удобно помѣщалась въ жилетный карманъ. Еслибы онъ и обронилъ ее, то нашедшій ее не извлекъ бы изъ нея ни малѣйшей пользы, потому что вся она была исписана шифрованными знаками собственнаго изобрѣтенія Вильяма Трефольдена.
Англійскіе банковые билеты на тысячи и десятки тысячъ фунтовъ, билеты французскаго банка на десятки и сотни тысячъ франковъ, американскіе билеты на десятки и сотни тысячъ доллеровъ, австрійскіе, русскіе, бельгійскіе и голландскіе билеты, паи государственныхъ фондовъ всѣхъ главныхъ европейскихъ столицъ, акціи большихъ индійскихъ и европейскихъ обществъ желѣзныхъ дорогъ, пароходства, страхованія, обществъ газоваго освѣщенія, доковыхъ и рудокопныхъ предпріятій, и банковъ всѣхъ частей цивилизованнаго свѣта -- индійскихъ, египетскихъ, ріожанейрскихъ, цейлонскихъ, канадскихъ, ново-зеландскихъ, ямайскихъ, острововъ Маврикіевыхъ, Земли Вандименовой, свертки англійскихъ гиней, французскихъ наполеондоровъ, прусскихъ фридрихсдоровъ, мѣшечки съ брильянтами и рубинами, изъ которыхъ каждый годился въ приданое царевнѣ, деньги, деньги, и деньги, въ тысячи видахъ, доступныхъ глазу и осязанію! и всѣ эти богатства Трефольденъ записывалъ въ свою книжку, и укладывалъ въ шкатулку, сосчитавъ до послѣдняго гроша.
Онъ одинъ зналъ, какихъ напряженныхъ заботъ, какихъ утомительныхъ предосторожностей стоило ему помѣщеніе этого капитала. Онъ одинъ зналъ, какъ трудно было выбирать вѣрные обороты и избѣгать сомнительныхъ, постоянно прикупать акціи, то съ одной стороны, то съ другой, не обращая на себя лишняго вниманія на биржѣ, справляться одному, безъ всякой помощи со всѣми этими сдѣлками, и притомъ такъ, чтобы собственные писцы его не могли заподозрить, чѣмъ онъ занимается.
Но все это было покончено, буквально покончено, когда, въ 9 1/2 ч. вечера, онъ наконецъ прищелкнулъ замкомъ надъ послѣднимъ сверткомъ золота, и записалъ послѣдній итогъ въ своей памятной книжкѣ. Тогда онъ взялъ съ полки ящикъ, какой употребляется для храненія документовъ, заперъ въ него шкатулку, и положилъ ключъ къ себѣ въ карманъ. На этомъ ящикѣ бѣлыми буквами значилось имя одного бывшаго его кліента, давно умершаго -- мистера Форсита.
Затѣмъ онъ положилъ ящикъ въ большой саквояжъ, на крѣпкой кожаной подкладкѣ, снабженный замѣчательнымъ по своей сложности замкомъ, и нарочно заготовленный имъ уже за нѣсколько недѣль. Наконецъ, замкнувъ мѣшокъ и застегнувъ его на всѣ ремни, замкнувъ и пустой желѣзный сундукъ, пошаривъ въ золѣ, чтобы убѣдиться, не осталось ли въ ней недогорѣвшихъ бумажекъ, окинувъ прощальнымъ взглядомъ эту комнату, въ которой прошло столько часовъ его жизни, потушивъ лампу, и надѣвъ шляпу, Вильямъ Трефольденъ захватилъ драгоцѣнный саквояжъ, и вышелъ изъ конторы, какъ онъ полагалъ, навѣки.
Такъ полагалъ онъ, но -- ошибся. Онъ вышелъ нетолько не навѣки, но даже не на нѣсколько минутъ: онъ едва успѣлъ спуститься съ темной лѣстницы, пройти корридоръ и поднять щеколду двери, выходящей на улицу, какъ очутился лицомъ къ лицу съ высокимъ, стройнымъ юношей, рука котораго въ эту самую минуту поднималась къ звонку, и который, заслоняя ему дорогу и свѣтъ отъ газоваго фонаря, остановилъ его словами.
-- Не торопитесь, кузенъ Вильямъ. Я долженъ просить васъ вернуться наверхъ. Мнѣ нужно съ вами поговорить.