Какъ ни легокъ былъ шумъ, произведенный этимъ движеніемъ, юристъ уловилъ его.
-- Что это такое? быстро проговорилъ онъ, останавливаясь на полдорогѣ.
Онъ прислушался, на минуту притаплъ дыханіе, но вдругъ шагнулъ впередъ, настежь растворилъ дверь и вошелъ въ другую комнату.
Въ эту самую минуту Саксенъ прибавилъ свѣтъ въ лампѣ и родственники внезапно очутились лицомъ къ лицу.
-- Наконецъ-то, измѣнникъ!
Страшная блѣдность -- та мертвенная блѣдность, которая порождается не страхомъ, а ненавистью, медленно легла на лицо Вильяма Трефольдена и уже не сходила съ него. Никакими другими признаками не проявилась буря, забушевавшая въ его груди. Гордый и надменный, какъ индіецъ у пыточнаго столба, онъ скрестилъ на груди руки, не дрогнувъ подъ взглядомъ своего родственника. Такъ стояли они нѣсколько секундъ и оба молчали, наконецъ мистеръ Гутри возвратился изъ прихожей, затворилъ двери и сѣлъ у стола, между тѣмъ, какъ Саксенъ, занявъ свое прежнее мѣсто, указывалъ на стулъ, поставленный поодаль отъ другихъ, и сказалъ:
-- Извольте садиться, Вильямъ Трефольденъ. Юристъ, бросая злобный взглядъ на узнаннаго имъ пастора, небрежно развалился на стулѣ.
-- Можно узнать, что это все значитъ? спросилъ онъ презрительно.-- Кажется, дилетантская звѣздная палата?
-- Правосудіе и возмездіе -- вотъ что это значитъ, возразилъ Саксенъ сурово.
Трефольденъ улыбнулся и откинулся на стулѣ, ожидая, что будетъ дальше. Онъ зналъ въ душѣ, что для него все кончено. Онъ зналъ, что его волшебное золото превратилось въ сухіе листья, что рай, созданный въ его грезахъ, внезапно исчезъ, оставивъ на своемъ мѣстѣ только безконечную пустыню и жгучіе пески. Онъ зналъ, что зданіе, которое онъ воздвигалъ въ теченіе столькихъ мѣсяцевъ, съ такимъ несравненнымъ искуствомъ, разрушено, разбито въ прахъ, что карта, на которую онъ поставилъ свое доброе имя, свою безопасность и всю земную свою будущность, измѣнила ему въ ту самую минуту, какъ онъ уже думалъ, что побѣда за нимъ. Онъ зналъ, что Геленъ Ривьеръ никогда уже не бывать его женою, красою его дома, радостью его сердца, что никогда уже не научится она платить ему любовью за любовь во всѣ долгіе, тяжкіе годы его остальной жизни. Онъ зналъ, что съ этой самой минуты онъ -- опозоренный, заклейменный преступникъ, зависящій отъ жалости родственника, такъ жестоко имъ оскорбленнаго. Онъ зналъ все это, и все-таки самообладаніе его ни на минуту не поколебалось, взоръ его ни разу не потупился, голосъ его не дрогнулъ. Отчаяніе его было безгранично, но гордость его и мужество равнялись его отчаянію.