-- Diable, тутъ что-то неладно; боленъ онъ или сумасшедшій, или перепилъ коньяку? Ба, вѣдь онъ англичанинъ, привыкъ. Англичане, mon voisin, тянутъ коньякъ какъ воду.
Дождь уже теперь лилъ косымъ потокомъ, погоняемый вѣтромъ, передъ сильными налетами котораго придорожные тополи гнулись и стонали какъ живыя существа. Отъ внезапнаго ли, пахнувшаго ему въ лицо свѣжаго воздуха, или отъ лихорадки, клокотавшей въ его крови -- только юристъ, выйдя на дождѣ и охваченный вѣтромъ, зашатался, и въ первую минуту едва удержался на ногахъ. Но это продолжалось только одно мгновеніе; онъ тотчасъ же очнулся и пошелъ прямо на встрѣчу бури, пробираясь вдоль стѣнъ и домовъ, пока не дошелъ до поворота въ Château de Peyrolles. Онъ съ трудомъ отыскалъ его, потому что тьма была непроглядная, и дождь хлесталъ ему прямо въ глаза. На большой дорогѣ, въ открытомъ полѣ, еще можно было видѣть на нѣсколько шаговъ впереди себя; но на узкой дорожкѣ, запертой съ обѣихъ сторонъ изгородями, деревьями и высокими стѣнами, онъ шелъ наугадъ, ощупью, какъ слѣпой.
Наконецъ онъ наткнулся на ворота. Онѣ были замкнуты изнутри. Онъ попробовалъ отворить ихъ, продѣть руку сквозь рѣшотку и повернуть ключъ въ замкѣ, но рѣшотка была слишкомъ часта и не пропускала его пальцевъ. Тогда онъ остановился, ухватившись за ворота обѣими руками и уставивъ глаза въ темноту. Онъ не могъ различить очертанія дома, но видѣлъ свѣтъ, еще горѣвшій въ нѣкоторыхъ окнахъ. Одно освѣщенное окно въ первомъ этажѣ въ особенности приковало его вниманіе: ея окно!
О, какое отчаянье, какая тоска овладѣли имъ при этой мысли! какъ захотѣлось ему увидать ее еще хоть разъ, взглянуть на нее, поговорить съ нею, прикоснуться къ ея рукѣ, сказать ей, что онъ хотя и былъ живой ложью для всего міра, но ей былъ преданъ сначала до конца. Онъ вдругъ почувствовалъ, что никогда на половину не высказалъ, какъ онъ любилъ ее, вспомнилъ, что даже ни разу не поцаловалъ ее, потому что уваженье его къ ней равнялось его любви и онъ не осмѣлился потребовать малѣйшаго права жениха отъ такого молодаго, безпомощнаго, сираго существа. Теперь же онъ чувствовалъ, что отдалъ бы душу, чтобы хоть только разъ прижать ее къ груди и прильнуть къ ея губамъ. Боже, какъ онъ любилъ ее!...
Онъ всею силою принялся трясти ворота; мечтая перелѣзть чрезъ нихъ, онъ съ разбѣга кидался на нихъ -- все напрасно. Тогда онъ прижался лицомъ къ рѣшоткѣ, какъ узникъ къ воротамъ своей тюрьмы, и, рыдая, назвалъ ее по имени, но вѣтеръ уносилъ его голосъ и дождь немилосердно билъ лицо и смѣшивался съ его слезами.
Вдругъ свѣтъ исчезъ. Онъ былъ такъ увѣренъ, что свѣтъ этотъ горѣлъ въ ея окнѣ, что внезапное помраченіе маленькаго огонька поразило его точно новымъ ударомъ; онъ почувствовалъ, будто между ними порвалась послѣдняя связь, пропала послѣдняя надежда.
Почти въ ту же минуту онъ увидѣлъ фонарь, двигающійся въ дальнемъ концѣ двора, какъ будто въ невидимой рукѣ. Онъ снова принялся трясти ворота, и закричалъ съ бѣшеной силой.
Фонарь остановился, опять задвигался, снова остановился, и наконецъ быстро приблизился къ нему. Тогда тотъ, кто держалъ его, одной рукой поднялъ его высоко надъ головою, прикрывая другою глаза какъ зонтомъ, и сердито спросилъ: Qui est là?
Это былъ Жакъ, тотъ самый Жакъ, который впустилъ Трефольдена, часа два передъ тѣмъ; узнавъ голосъ его, онъ и теперь отомкнулъ ему ворота.
-- Tiens, сказалъ онъ:-- это вы? А они тамъ всѣ полегли.