-- Это все?
-- Все, ни болѣе, ни менѣе.
Лицо Трефольдена не выражало ни радости, ни неудовольствія; оно было холодно, безчувственно, какъ его улыбка. Синьора Колонна взглянула на него съ явнымъ желаніемъ проникнуть глубину его мыслей, но всѣ ея усилія были совершенно тщетны.
-- Если вы раскаиваетесь въ данномъ вами позволеніи, или имѣете что-нибудь противъ напечатанія вашего имени...
-- О! нѣтъ, возразилъ стряпчій, качая головой:-- ни мало; это, напротивъ, доставитъ мні. большое удовольствіе.
-- Хорошо. Еслиже вы когда-нибудь вздумаете оказать намъ болѣе дѣйствительную пользу, сказала синьора:-- то потрудитесь только написать моему отцу или лорду Кастельтауэрсу, или которому-нибудь изъ почетныхъ секретарей; ваше содѣйствіе будетъ тотчасъ принято съ благодарностью. До тѣхъ же поръ мы васъ оставимъ совершенно въ покоѣ.
-- А много ли такихъ трутней въ вашемъ ульѣ, синьора?
-- Сотни.
-- Но вѣдь они только мѣшаютъ, не принося никакой пользы?
-- Напротивъ, они чрезвычайно полезны. Ихъ имена придаютъ намъ вѣсъ въ глазахъ свѣта, и печатные ихъ списки проникаютъ во всѣ европейскіе дворы и кабинеты. Вотъ, напримѣръ, у меня теперь есть бумага...