И. В. Лопухинъ -- А. М. Кутузову.
7-го ноября 1790 г. Москва.
Здравствуй, другъ любезный! Я довольно здоровъ, слава Богу! Здѣсь настала зима и Москва-рѣка замерзла. И такъ, теперь, точно, то время, въ которое ты знаешь, что другъ твой, засуча рукава, гораздо охотнѣе и больше обыкновеннаго шагаетъ по улицамъ. Вить и это господа примѣчатели, неимѣющіе привѣтливости, кладутъ мнѣ на счетъ мартинизма. Однако-жъ, разсужденія ихъ, право, не стоютъ того, чтобъ я для нихъ лишилъ себя лучшаго средства къ сохраненію моего здоровья.
Очень безпокоюсь я тѣмъ, что очень давно не имѣю писемъ отъ Колокольникова и Невзорова. Они въ Лейденѣ окончивъ курсъ ученія, получили докторство и намѣрены были для экзерциціи ѣхать въ Парижъ, какъ обыкновенно всѣ учащіеся медицинѣ. Требовали на то моего совѣта и денегъ на путешествіе. Я къ нимъ писалъ, чтобъ они въ Парижъ не ѣздили и потому, что я, въ разсужденіи царствующей тамъ нынѣ мятежности, почитаю за полезное избѣжать тамошняго житья, и что, сверхъ того, я слышалъ, что всѣхъ русскихъ велѣно отъ двора нашего выслать оттуда. И, правда, нечего тамъ добра учиться. Отдалъ на ихъ разсужденіе, съ совѣта профессоровъ ихъ Лейденскихъ, ѣхать, куда они заблагоразсудятъ, кромѣ Франціи; послалъ къ нимъ денегъ уже тому болѣе двухъ мѣсяцевъ, но по сіе время отвѣту не шѣю, не знавъ, что имъ приключилось.
Подумай, братецъ, что нашлись такіе злоязычники, которые утверждали, будто они во Франціи и посланы отъ насъ воспитываться въ духѣ анархическомъ. И за чѣмъ то? Ну, этого пересказать нельзя, потому что очень безтолково говорено. Да и можно-ли толковито говорить нелѣпости такія. Собирая всѣ черныя стороны, не могу я себѣ вообразить, что можно подумать на счетъ посылки бѣдныхъ студентовъ, кромѣ того намѣренія, которое въ самомъ дѣлѣ есть, сирѣчъ: помочь имъ -- сдѣлать состояніе честное и отечеству полезное. Я не знаю, почему оные господа вздумали, что мы охотники до безначалія, котораго мы напротиву больше, думаю, знаемъ вредъ, нежели они и по чистѣйшимъ причинамъ отвращеніе къ нему имѣемъ. Они воспѣваютъ власть тогда, когда, пользуясь частичкой ея, услаждаются и величаются надъ другими; а какъ скоро хотя немножко имъ не по шорстки, то уши прожужжатъ жалобами на несправедливости и проч. Кричатъ: вѣрность, любовь къ общему благу! Полноте -- хуторишки свой, чины да жалованье на умѣ. А кабы спросить этихъ молодцовъ хорошенько, что такое вѣрность, любовь, благо, такъ бы въ пень стали.
Я слыву очень мартинистомъ (хотя не знаю, ни вѣдаю, что есть мартиниство), отъ природы очень не любостяжателенъ и охотно соглашусь не имѣть ни одного крѣпостнаго. Но притомъ молю и желаю, чтобъ никогда въ отечество наше не проникъ тотъ духъ ложнаго свободолюбія, который сокрушаетъ многія въ Европѣ страны и который, по мнѣнію моему, вездѣ губителенъ. При сказанномъ же расположеніи моемъ, смѣю вѣрить, что мнѣніе мое безпристрастно. Другое о насъ говорятъ, или, лучше сказать, говорили, теперь, кажется, перестали. Что же? Вить, право, такая мѣшанина, что трудно растолковать. Говорятъ, что насъ обманываетъ и грабитъ Новиковъ. Говорятъ для того, что это говорить хочется, и не хотятъ принимать человѣколюбиваго труда лучше узнать обстоятельства. Человѣколюбиваго труда говорю, по резону тому, чтобы, узнавши вѣрнѣе, освободили себя отъ весьма непохвальнаго упражненія -- ругать по городу людей честныхъ и чернить ихъ въ публикѣ, чего наилучшій успѣхъ, вѣдь, можетъ быть тотъ одинъ, чтобъ и подлинно очернить или, лучше сказать, однихъ гражданъ обратить ненавистію на другихъ, то-есть, въ прямомъ смыслѣ, заводить вражду. А кабы лучше узнали, такъ бы увидѣли первое: что никто изъ насъ, коихъ считаютъ обманутыми, не почитаетъ Новикова за оракула, слѣдовательно, онъ и и обманывать не можетъ; второе: что есть изъ того-жъ числа такіе, у которыхъ ни въ чемъ алтыннаго за грошъ не выторгуютъ сами тѣ господа, которые прозорливо думаютъ на насъ смотрѣть.
Мы, говорятъ они, разоряемся на наши заведенія типографическія и прочія, которыя, по ихъ же словамъ, хороши, да для чего то-де дѣлается? Ну, на это послѣднее можно имъ коротко отвѣчать съ однимъ, не помню какимъ авторомъ: "Tes pourquoi ne finiront jamais" (Твоимъ "почему" конца не будетъ). Въ разсужденіи же перваго, то я не знаю, для чего они не жалѣютъ и не заботятся больше о тѣхъ, которые разоряются, проигрываясь, желая обыгрывать, пропиваютъ, проѣдаютъ, простроиваютъ и на разныя проказы издерживаются. И, вдобавокъ, говорятъ это такіе, которые сами въ долгахъ и разорились. Я.бы не хотѣлъ промѣняться съ ними.
Нѣкоторые мнѣ говорили: какъ не стыдно торговать дворянамъ книгами и аптекою. Я краснѣлся отъ ихъ безстыдства. Какъ можно ставить оное въ стыдъ имъ, не почитающимъ за стыдное торговать винными откупами и продажею въ рекруты. Я говорилъ имъ, что, я думаю, нѣту торговли, которая бы въ строжайшемъ смыслѣ была честнѣе книжной и аптечной; ибо они одну пользу людямъ приносятъ. Могутъ быть, правда, книги очень вредныя, но у насъ они не могутъ быть, ибо безъ цензуры нельзя печатать; а ежели бы кто хотѣлъ нецензорованныя книги распускать, то никто сего, кромѣ безумнаго и отчаяннаго, сдѣлать не можетъ, понеже нельзя здѣсь ни одной книги выпустить такъ, чтобъ не провѣдали, отъ кого вышла. Третье: что упражненіе въ масонствѣ отводитъ отъ службы и мѣшаетъ ей и что мы странны. На сіе говорилъ я такъ заключающимъ, что хотя теперь я не бываю въ ложахъ, коихъ нынѣ у насъ и нѣтъ, но навсегда привязанъ къ истинному масонству, которое не можетъ мнѣ ни въ чемъ добромъ помѣшать, будучи наукою добра. Ибо, что есть истинное масонство? Христіанская нравственность и дѣятельность есть въ немъ основаніе къ ученію о Богѣ, о натурѣ и человѣкѣ. Наука наилучшая! и можетъ-ли помѣшать чему, кромѣ какъ злому? Можетъ-де человѣкъ, для упражненія въ ней, оставить всѣ прочія упражненія. Ну, ежели бы это съ нѣкоторыми и случилось, что за бѣда? Поэтому вредны обществу и христіанство, и философія, и физика, и всѣ науки, которымъ иные совершенно посвящаются. Иной скажетъ, что, можетъ быть, Макарій, Невтонъ, Лейбницъ лучшіе бы стряпчіе были, ежели бы не были отведены своими упражненіями. Не пожалѣть-ли и о нихъ? Я увѣренъ, что какъ бы масонство не распространялось, но пока стряпчіе, напримѣръ, нужны въ мірѣ семъ, найдутся въ нихъ всегда и не изъ масоновъ, ежели бы сіи и подлинно не годились.
Но какъ не мѣшаетъ масонство въ службѣ всякаго рода, сему можно видѣть примѣръ и здѣсь на тѣхъ, которыхъ почитаютъ мартинистами и которые служили или служатъ, не нарушая скромности, довольно сказать, что ни чѣмъ не хуже другихъ и, конечно, никакою безчестностію въ службѣ опорочены быть не могутъ, развѣ такіе, кой одно только имя масоновъ носятъ, а по существу давно отчислены отъ добрыхъ.
Я самъ долго здѣсь былъ, какъ тебѣ извѣстно, въ уголовной палатѣ, но во все время (не смотря на то, что послѣдній главнокомандующій, Брюсъ {Графъ Яковъ Александровичъ Брюсъ былъ главнокомандующимъ въ Москвѣ съ 4-го сентября 1784 по 28-е іюня 1786 г. Скончался въ 1791 г.}, былъ противъ меня) ни одно дѣло не опорочено, а я отставленъ милостиво и съ награжденіемъ. А генералъ-прокуроръ, въ бытность его въ Москвѣ, послѣ того, по крайней мѣрѣ, при 50-ти человѣкахъ изъявлялъ мнѣ отъ сената благодарность за отлично-добрую службу и сожалѣніе о томъ, что я взялъ отставку. И я взялъ ее не для масонства, а для того, чтобъ не убить девятый десятокъ живущаго отца, который бы не перенесъ отрѣшенія меня отъ службы, что мнѣ письменно посулено было за то, ежели я въ двѣ недѣли не рѣшу такого дѣла, изъ котораго надобно было, но крайней мѣрѣ, мѣсяцъ одинъ экстрактъ слушать. И сему въ основаніи причиною былъ предразсудокъ противъ масонства, и я въ объясненіи моемъ наединѣ съ Брюсомъ, который хотя очень былъ противъ меня, по скажу, что имѣетъ много благородства въ сентиментахъ, сказалъ ему то-жъ, что масонство не мѣшаетъ, а пособляетъ доброму отправленію должности, вѣрности въ подданствѣ и любви къ отечеству, и что я не могъ бы быть тамъ, гдѣ бы хотя мало было что противнаго симъ священнымъ для меня должностямъ, что, впрочемъ, я за безчестное почитаю вещь, одобряемую сердцемъ и разумомъ моимъ, оставлять въ угожденіе предразсудкамъ. А что, ежели бы я по сей матеріи какъ-нибудь обнесенъ былъ и самой государынѣ моей, къ которой преданность и точно сыновнюю любовь мою самъ Богъ видитъ, то долгъ честности требуетъ, чтобъ онъ, яко начальникъ, оправдалъ меня предъ нею, и что я увѣренъ въ разсужденіи мудрости и благодушія, что она, узнавъ, съ какой стороны и къ какому масонству я привязанъ, не поставитъ мнѣ сего въ преступленіе.