-- Ну вот видишь сама, как она вредит тебе, эта отвратительная змея! Вот это-то я и хочу устранить! Право, ты так расстроена...
-- Нет. Мои мысли ясны... То, что я сейчас сказала, был только вопль, невольно вырвавшийся из моего измученного сердца. Актэ терзает меня до безумия, но все-таки ты не должна убивать ее! Поклянись мне в этом тем, что для тебя священнее всего! Иначе я не буду знать покоя! Иначе я сию же минуту пойду к нему и выдам ему твое намерение!
В чертах императрицы-матери выразилось безграничное негодование.
-- У тебя натура рабыни, -- с гневом воскликнула она. -- Кто, подобно нищему, бросается на пыльную дорогу, не должен удивляться, если его затопчут.
-- Я иду к нему, -- прошептала Октавия, протягивая руку к накидке.
-- Хорошо, -- мрачно произнесла Агриппина, увидав, что она решилась, -- я поклянусь тебе...
-- Священнейшим и высшим на небе и на земле! -- подсказала Октавия.
-- Моей властью над миром! -- поправила ее Агриппина с величавым движением. -- Той, о которой ты просишь, не будет сделано никакого вреда. Но я надеюсь, ты согласишься на то, чтобы я употребила все силы для расторжения этой связи каким-нибудь способом. Если ты так равнодушна к самой себе, прекрасно! Для меня же, для матери императора, это -- поношение, и я буду действовать, как мне подскажет мое достоинство.
И она ушла не простившись.
Сирийский ковер медленно заколыхался над дверью.