-- Ну, мне сдается, что ты сама по уши влюблена в него.
Агриппина сделалась чрезвычайно серьезна.
-- Благодари богов, что цезарь не слышал твоих слов! Он приказал бы распять тебя!
-- Мне все равно! -- пробормотала Ацеррония, кусая губы и все больше нахмуриваясь.
-- Брось глупости! -- внушительно сказала Агриппина.
-- Так запрети своим рабам болтать о тебе такие вещи, которые...
-- И ты не горишь от стыда? Ацеррония, дочь кордубанского всадника, слушает сплетни рабов! Только теперь я понимаю! Знай же, Ацеррония, собственными ушами я слышала, что болтали между собой две работницы в албанском парке. Они дерзали позорить свою императрицу, ибо низкие души никогда не умеют отличить политическую благосклонность правительницы от любви женщины. Я говорю теперь не стесняясь, потому что мне противно, что именно ты вступаешь в это грязное болото. Одно мое движение, и эти рабыни умерли бы. Но Агриппина слишком высоко ставит свое славное имя для того, чтобы мелочность и низость могли оскорбить ее. Артемизия пускала стрелы в дочерей Ниобеи, но она презирает лягушек в трясине.
Слова императрицы были полны такого достоинства и искренности, что сомнения Ацерронии исчезли.
-- Прости меня! -- прорыдала девушка, пряча лицо на плече своей покровительницы и как бы ища защиты от самой себя.
Потом она вдруг приподнялась и вытянула руки, словно хищница.