-- Если бы ты оставила мне одну ее! -- беззвучно произнес он. -- О, как было бы хорошо! Актэ, несравненная, умершая, неужели я обречен роком вечно, вечно оплакивать тебя?
-- Как так! -- усмехнулась Агриппина. -- Кути до поздней ночи с развратниками и развратницами, а утром хнычь и жалуйся! Это по-кесарски! Это божественно!
Нерон не слыхал ее замечания, но зато агригентец не проронил ни слова и с большой живостью возразил:
-- Кого подразумеваешь ты под развратницами? Сияющую ли красотой юность, в опьянении жизненными наслаждениями сбивающуюся с пути добродетели, или перезрелых матрон твоего возраста, в запоздалой жажде любви бросающихся из одних объятий в другие?
Руки императрицы задрожали в бессильной, всепожирающей злобе. Из ее бурно вздымавшейся груди вырвалось хрипенье, подобное тому, какое предшествует реву дикого зверя.
Прошло довольно много времени прежде, чем она стала в состоянии сдвинуться с места.
-- Будь здоров! -- сказала она императору. -- Обдумай то, что я сказала! Спасайся, пока еще не поздно!
Не обращая внимания на Тигеллина, она величественно вышла.
-- Какое несчастье! -- прошептал Нерон, когда занавес задернулась за ней. -- Прежде я искренно любил ее. Лучшая из матерей, -- был лозунг, данный мной преторианцам в день моего восшествия на престол. А теперь?
-- Что делать! -- вздохнул агригентец. -- Но разве ты виноват в том, что она мало-помалу уничтожила твою сыновнюю любовь? Она не заслужила ничего другого, клянусь всем священным!