-- Я приметил, -- продолжал Аницет, -- как больно было императору произнести смертный приговор родной матери. Поэтому я расскажу, что, движимый состраданием, я сам помешал ей утонуть, для того, чтобы потом попросить тебя и цезаря сжалиться над осужденной. Но Агриппина дурно отплатила за это сострадание. Теперь я отправляюсь для того, чтобы после нового убийственного покушения преступницы арестовать ее, но не умерщвляя, ибо умерщвление императрицы-матери противно моим чувствам. Конечно, я ее все-таки убью, но императору будет сообщено, что она сама убила себя при аресте...
Тигеллин отступил на шаг.
-- Аницет, -- сказал он, -- я беру назад мое оскорбительное сравнение. Ты не пеликан на суше. Клянусь гордой Эпоной, твоя находчивость поразительна! Она наверное возвратит нашему Нерону его прежнее спокойствие, а так называемые угрызения совести на престоле, право, неуместны.
-- Да и для Поппеи выгоднее, если это будет иметь вид самоубийства, -- продолжал Аницет. -- Или ты не полагаешь, что у нее есть мысль?..
Он остановился.
-- Мысль?.. Какая? -- спросил агригентец.
-- Достойный Тигеллин, я не решаюсь! Здесь, в Байе, и у стен есть уши!
-- Вздор! Со мной ты можешь быть вполне откровенен. Ты подразумеваешь, что Поппея мечтает сделаться императрицей и соправительницей всемирной монархии?
-- Это предположение весьма близко к истине. Поэтому согласись, что если смерть Агриппины будет хоть отчасти приписана ее стараниям, это может до такой степени восстановить против нее цезаря с его своеобразными странностями...
-- Превосходно! -- сказал Тигеллин. -- Не понимаю, как мы раньше не подумали об этом самоубийстве. Слушай! Что это?