Постыдное окончание этого неслыханного процесса произвело на народ впечатление пощечины, как бы горевшей на лице каждого римлянина.
Октавия осуждена!
Это было слишком! Римский народ, молча смотревший на все выходки двора, как бы по внезапному соглашению начал выражать негодование на бессовестное поношение кроткой, благородной страдалицы.
Можно было подумать, что это современники несчастной Виргинии повсюду собирались теперь группами, произнося проклятия, жалобы и угрозы и, наконец, с уничтожающим единодушием давно подготовленного восстания, провозгласившие лозунг: "Да здравствует Октавия! Долой развратницу Поппею Сабину!"
Наиболее деятельной силой этого бурного, неожиданного возмущения оказалось женское население Рима.
Начиная от последних рыбачьих хижин на склоне Авентинского холма до вилл Садовой горы и Мильвийского моста, всюду центром оживленных групп были женщины, то в платье мещанок, страстные и резкие в их диком красноречии, то аристократки в белоснежных, развевающихся паллах, с ярко-красными флам-меумами на искусно подобранных волосах, с величавыми, мягкими манерами. Супруга жалкого сенатора заявила протест против лживого вердикта своего мужа; жена презренного помощника палача обличала преступления мучителей. И, наконец, подстрекаемые сотнями тысяч женщин, считавших свои священнейшие чувства смертельно поруганными, отважнейшие из мужчин двинулись шумной толпой к Палатинуму и громовым голосом потребовали возвращения Октавии.
К ним присоединились новые массы народа.
Отряд городских солдат, сойдя с лестницы капитолийского холма, бросился навстречу бурному людскому потоку.
-- Остановитесь! -- крикнул начальник. -- Ни шагу дальше, или я велю заколоть вас!
-- Стыдись! -- вскричал стройный, темноглазый юноша, поднимая кулак.