-- Отвратите несчастье, о боги! -- прошептал Фаон.
-- Что ты говоришь? -- спросил, слегка нахмурясь, император.
-- Я говорю... на случай, если бы слова Тигеллина оскорбили Уранионов...
-- Каким образом?
-- Повелитель, ты знаешь, у всех народов есть поверье, что такое превозношение, как только что произнесенное светлейшим Софонием, не предвещает добра. Поэтому я и просил богов отвратить несчастье.
-- Вздор! -- торжественно сказал император. -- Боги -- это мы. Пока я сам низвергаю молнии, подобно Юпитеру-Зевсу, мне не страшны ни так называемые олимпийцы, ни слепой, бессмысленный Рок. Разве я не испытал сто раз свое превосходство над самыми дерзкими покушениями этого Рока? Пусть на нас вооружается яростная Судьба: она сломится и разобьется об эту грудь, подобно тому, как прибой разбивается о глыбы каменной гати. Рим превратился в пепел: я воссоздал его еще прекраснейшим и славнейшим. Народ безумствовал при этом несчастье, и ярость его поднялась до высоты престола: я смирил его. Аристократы, сначала возмутившиеся против моего счастья, делавшего их бессильными, под предводительством низких негодяев затеяли великое восстание: я простер руку -- и Пизо, вместе с тысячами своих сторонников, пал во прах.
-- Однако... -- прошептал Фаон, но остановился и робко взглянул на цезаря.
Но Нерон был так полон сознанием неприкосновенности своего величия, что не рассердился на отпущенника.
-- Выскажи, что у тебя на сердце, -- смеясь, сказал он.
-- Я боюсь показаться непочтительным и дерзким.