Жилище эдуардова семейства состояло изъ двухъ помѣщеній: комнаты и кухни, которая впрочемъ была похожа больше на чуланъ, чѣмъ на кухню. Эта комната была меблирована самымъ жалкимъ образомъ: три постели, столъ, шесть стульевъ, дубовый шкапъ,-- и только, Здѣсь-то хлопотала съ утра и до поздней ночи госпожа Эдуардъ: шила, вязала, штопала, гладила и чистила до такой степени, что у ней не сходили съ рукъ мозоли. Только этимъ способомъ можно было одѣваться на упомянутыя выше деньги. При такихъ обстоятельствахъ о заработкахъ со стороны жены не могло быть и рѣчи.
Но -- спросятъ меня -- развѣ господинъ Эдуардъ не могъ въ свободное время...?. Остановись, жестокосердый читатель! Господинъ Эдуардъ былъ занятъ съ шести часовъ утра до двѣнадцати часовъ дня и отъ часа по полудни до шести часовъ вечера; а пообѣдавши, онъ опять шелъ работать въ свою канцелярію. Иногда онъ возвращался оттуда въ половинѣ одинадцатаго, а иногда и въ одинадцать. Только по субботамъ отпускали его въ полдень на волю, но эту отсрочку онъ долженъ былъ посвящать своему отдыху, если не желалъ заболѣть.
Однажды Эдуардъ пришелъ ко мнѣ въ комнату и сталъ просить меня дрожащимъ голосомъ дать ему въ займы нѣсколько денегъ... Его жена уже три дня лежала въ постели... Она нуждалась въ уходѣ, въ лекарствахъ, въ медицинскомъ пособіи, а между тѣмъ у нихъ нѣтъ и ста су въ запасѣ...
Никогда еще подобная просьба не трогала меня такъ глубоко, какъ эта. Она была сдѣлана съ такою скромностію, съ такою деликатностью, что я желалъ бы въ эту минуту распоряжаться доходами Ротшильда,-- для того только чтобъ быть въ состояніи положить къ ногамъ этого несчастнаго человѣка одинъ или два билета въ тысячу франковъ. Я очень хорошо зналъ, что Эдуардъ едва ли будетъ когда въ состояніи заплатить мнѣ свой долгъ; но еслибъ я былъ Гарпагономъ, то и тогда, мнѣ кажется, я не отказалъ бы этому несчастному. Болѣе краснорѣчиваго воззванія, какъ грустный взоръ Эдуарда, не могъ бы сдѣлать самъ Томась Гудъ, авторъ потрясающей душу "Song of the Shirt" (Пѣсня о рубашкѣ).
Это случилось въ іюнѣ мѣсяцѣ 1870 г. Два дня спустя я уѣхалъ въ Швейцарію, гдѣ страшныя іюльскія событія застали меня такъ же мало приготовленнымъ, какъ и всѣхь вообще. Мнѣ не пришлось свидѣться съ Эдуардомъ. По возвращеніи въ Парижъ я нашелъ его вдову въ самомъ бѣдственномъ положеніи... Въ мое отсутствіе случилось слѣдующее:
Въ первые мѣсяцы войны жизнь несчастнаго семейства шла такъ же грустно какъ и прежде. Даже осада въ сущности не ухудшила ихъ положенія. Эти несчастные страдальцы давно уже привыкли ко всевозможнымъ лишеніямъ, а тутъ имъ давали даромъ тѣ скучныя средства для жизни, которыхь они не могли заработыьать сами. Но въ мартѣ мѣсяцѣ, когда версальское правительство, испугавшись мятежа, который однакожь такъ легко было подавить вначалѣ, отдало Парижь на произволъ черни, прежніе порядки до такой степени измѣнились, что Эдуардъ потерялъ свое мѣсто и въ буквальномъ смыслѣ слова остался безъ хлѣба. Еслибъ не добродушные сосѣди по квартирѣ, которые помогали ему чѣмъ могли, то онъ и его семейство конечно умерли бы съ голоду. Онъ принималъ эту дружески предлагаемую помощь съ благодарностію, но сознаніе, что онъ живетъ милосгью постороннихъ людей, свинцомъ лежало у него на душѣ...
Коммуна образовалась. Она нуждалась въ чиновникахъ. Господину Эдуарду дали знать подъ рукою, что онъ можетъ просить места. Онъ медлилъ, но голодъ взялъ верхъ. Онъ поступилъ въ одну городскую канцелярію на сто пятьдесять франковъ мѣсячного жалованья. Семейство отдышало. Оно никогда еще не устроивалось такимъ блестящимъ образомъ.
Но эта мечта не долго продолжалась. Послѣ пустой болтовни, продолжавшейся цѣлые недѣли, регулярныя войска приступили наконецъ къ дѣйствительнымъ мѣрамъ. Несостоятельность коммуны дѣлалась виднѣе со дня на день. Уже громъ версальскихъ пушекъ предсказывалъ ослѣпленнымъ властелинамъ Думы скорый и страшный конецъ...
Въ Маѣ мѣсяцѣ эти пророчества сбылись. Пылавшія улицы Парижа покрылись трупами. Батальоны Макъ Магона, раздраженные упорнымъ сопротивленіемъ союзниковъ, совершали вопіющія жестокости. Беззащитныхъ женщинъ и дѣтей разстрѣливали тысячами безо всякаго суда. Точно такъ же и Эдуарду пришлось поплатиться жизнію за его "государственную измѣну". Какой-то мошенникъ донесъ на него какъ на чиновника и помощника Шата, Асси, и т. д. Ватага пьяныхъ мушкетеровъ вломилась въ его жилище, вырвала его изъ объятій трепещущаго семейства и поволокла его къ ближайшей стѣнѣ, гдѣ онъ и испустилъ духъ, пронженный пятью пулами.
Сколько такихъ несчастныхъ, какъ Эдуардъ, гибнетъ и безъ убійственнаго свинца, жертвою нищеты и отчаянія! Право, работники въ рудникахъ едва ли больше подвергаются опасности тѣлеснаго и духовнаго уничтоженія, чѣмъ парижскіе мелкіе чиновники. А Эдуардъ принадлежалъ еще къ такимъ, которые гораздо меньше, подчиняются требованіямъ касательно внѣшней формы, чѣмъ, въ сущности, разсчитываетъ высшее начальство. Многіе изъ его товарищей стоятъ за то, чтобъ имѣть, по крайней мѣрѣ, приличную пріемную и вслѣдствіе этого урѣзываютъ еще на шестьдесятъ или семьдесятъ франковъ въ годъ ту сумму, которая должна бы идти на столъ.