-- Боже избави! Впрочемъ мнѣ надоѣлъ этотъ разговоръ. Покойной ночи, господинъ поручикъ. Завтра утромъ вы можете прислать ко мнѣ вашихъ секундантовъ, чтобы уладить это дѣло. Вотъ моя карточка.
-- Вы, стало быть, отказываете мнѣ въ объясненіи?
Леопольдъ остановился на минуту. Свѣтъ газоваго фонаря падалъ на блѣдное, разстроенное лицо молодаго человѣка и придавалъ ему выраженіе такого горя, которое должно было возбудить живѣйшее состраданіе.
-- Господинъ поручикъ, сказалъ Леопольдъ кроткимъ тономъ,-- по совѣсти, я не могу отказать вамъ въ объясненіи. Только умоляю васъ разскажите мнѣ безъ всякой запальчивости, что собственно вызвало ваше негодованіе. Честное слово, я не помню, чтобъ я когда либо имѣлъ отношенія къ вамъ!
-- Вы нанесли мнѣ величайшее оскорбленіе, какое только можетъ поразить человѣка и кромѣ того разстроили счастье всей моей жизни. Довольно вамъ этого?
-- Сдѣлайте одолженіе, взгляните на мою карточку. Я увѣренъ, что тутъ какое нибудь недоумѣніе.
-- О, я знаю это ненавистное имя, при которомъ вся кровь у меня въ жилахъ кипитъ отъ бѣшенства.
-- Но крайней мѣрѣ вы откровенны. Но въ то же время позвольте мнѣ усомниться насчетъ состоянія вашего разсудка. Я не помню, чтобъ оскорбилъ васъ въ какомъ бы то ни было отношеніи.
-- Вы жалкій интриганъ!
-- Прежде чѣмъ я позволю вамъ оскорблять себя, сдѣлайте одолженіе, разскажите мнѣ сущность дѣла. Тогда только буду я въ состояніи рѣшить, съ кѣмъ я имѣю дѣло: съ душевно-больнымъ или съ бреттёромъ по профессіи.