-- Вчера уже я сказалъ г. Эвальду, что готовъ къ его услугамъ. Смѣю васъ просить обратиться съ переговорами обо всемъ остальномъ въ г. профессору доктору Соломону, котораго вы еще, вѣроятно, застанете въ его рабочемъ кабинетѣ. Г. докторъ Соломонъ былъ такъ добръ, что предложилъ мнѣ свои услуги.
-- Благодарю васъ,-- сказалъ Эрихъ фонъ-Тиллихау, еще разъ поклонившись.-- Здѣсь, слѣдовательно, мнѣ нечего дѣлать. Еще разъ... извините!
Черезъ двѣ минуты онъ сидѣлъ у издателя Государственнаго права и передавалъ отъ лица Курта Эвальда вызовъ Отто Вельнеру.
Де слѣдуетъ отнимать отъ барона того, что онъ не принадлежалъ къ тѣмъ людямъ, которые въ устройствѣ дувлей находятъ удовольствіе спортсменовъ. Переговоривъ съ Соломономъ о необходимомъ, секунданты подали другъ другу руки и обѣщались еще до вечера сдѣлать попытку примиренія. Соломонъ предложилъ слѣдующее условіе: въ ближайшее засѣданіе литературнаго клуба оба противника должны извиниться и взять свои слова обратно и Эвальдъ первый. Тиллихау требовалъ обратное, противъ чего Соломонъ горячо возставалъ. Наконецъ, онъ взялъ на себя обязанность уговорить Отто Вельнера на подобную сдѣлку, конечно, въ томъ случаѣ, если Тиллихау скажетъ заранѣе, что Эвальдъ согласенъ. Если эти попытки не удадутся, то какое-нибудь безпристрастное лицо на мѣстѣ встрѣчи, назначенной на завтра, въ десять часовъ утра, еще разъ испробуетъ свое посредничество. Такимъ человѣкомъ можетъ быть знакомый Тиллихау офицеръ, лейтенантъ фонъ-Клерво, сынъ генерала Клерво. Членъ медицинскаго совѣта Форенштедтъ будетъ фигурировать въ качествѣ доктора. На этомъ они разстались.
Баронъ поѣхалъ, прежде всего, къ Курту Эвальду, котораго засталъ въ сильнѣйшемъ нервномъ возбужденіи. Пѣвецъ Софонизбы, закутанный въ сѣрый шелковый халатъ, производилъ скорѣе впечатлѣніе больнаго, чѣмъ человѣка, рѣшившагося поставить противника подъ дуло пистолета. На основаніи этого Тиллихау былъ увѣренъ, что его миролюбивыя предложенія падутъ на благопріятную почву. Но онъ ошибся. Куртъ Эвальдъ съ раздраженіемъ отказался отъ какихъ-либо примиреній. Послѣдняя форма показалась ему доказательствомъ трусости противника. Но онъ не остановился бы и передъ самымъ смѣлымъ врагомъ: такъ ожесточена была его душа, такъ ненавистно было все, что осмѣливалось возвышаться до него вдохновеннаго генія.
-- Рѣшено!-- сказалъ онъ, вертя въ костлявыхъ пальцахъ сигару.-- Я покажу ему, этому дерзкому плебею, каково называть меня безчестнымъ и трусомъ. Уходите, милый Тиллихау! Я отъ злости цѣлую ночь не спалъ. Я усталъ до изнеможенія. Искренно благодарю и до свиданія завтра! Ровно въ половинѣ десятаго я заѣзжаю за вами.
Отто, между тѣмъ, съ величайшимъ равнодушіемъ занимался своею корреспонденціей, въ половинѣ втораго пообѣдалъ въ сосѣднемъ ресторанѣ и, по обыкновенію, прошелся по городскому парку. Ровно въ три часа онъ уже сидѣлъ за своимъ столомъ, а въ половинѣ седьмаго направлялся домой. Съ той минуты какъ фонъ-Тиллихау покинулъ редакцію, непріятность съ Эвальдомъ была какъ бы погребена для Отто. Одна картина неотвязно преслѣдовала его: вечеръ, который онъ сегодня, въ субботу, проведетъ въ домѣ Люцинды. Онъ рѣшилъ не избѣгать ея очарованія, но противустоять ему, какъ Одиссей пѣнію сиренъ. Безподобный самообманъ! Онъ думалъ, что поступаетъ честно, смѣло и умно, между тѣмъ какъ слѣдовалъ только влеченію своей страсти.
Отто явился первымъ. Сильно покраснѣвъ за свою торопливость, могущую выдать его тайну, онъ поздоровался съ своимъ благодѣтелемъ. Докторъ Лербахъ съ обычнымъ радушіемъ подвелъ его въ Люциндѣ, медленно поднявшейся съ кресла. Она была прекрасна, и, какъ всегда, вся въ бѣломъ, на этотъ разъ въ дорогомъ шелку, переходящемъ немного въ кремъ...
Странно, выраженіе ея улыбки было не такое, какъ всегда; на ея прекрасномъ лицѣ лежала тѣнь смущенія, нѣчто неуловимое. Можетъ быть, она угадала, что волнуетъ грудь юноши? Можетъ быть, она чувствуетъ состраданіе? Онъ не желаетъ состраданіи!
-- Васъ давно не было видно,-- сказалъ адвокатъ.-- Правда, въ другихъ мѣстахъ веселѣе, напримѣръ, въ литературномъ клубѣ...