Бренеръ не ожидалъ столь быстрой перемѣны въ свою пользу; онъ былъ пораженъ такимъ успѣхомъ. Когда Фанни на вопросъ, помнитъ ли она его, не задумываясь, солгала: "еще бы, конечно!" и не сопротивлялась, когда онъ обнялъ ее за талію, то желаніе овладѣть этою прелестною дѣвушкой играло у Бренера почти такую же роль, какъ и денежный шкафъ въ библіотекѣ совѣтника фонъ-Дюрена.
Глава VIII.
На третій день послѣ роковаго событія въ пригородномъ лѣсу Эммѣ Лерснеръ въ уходѣ за больными явилась неожиданная поющь въ лицѣ школьнаго учителя Карла-Теодора Гейнціуса, внезапно пріѣхавшаго со всѣми своими пожитками, разсчитывая поселиться у Отто.
Такъ, значитъ, правда то, чему Отто не хотѣлъ вѣрить! Карлу-Теодору Гейнціусу, этому добродушному, безвредному человѣку, не оскорбляющему ничьихъ убѣжденій и никому не навязывающему своихъ, -- Карлу Гейнціусу, за мнимое неисполненіе обязанностей, отказали отъ мѣста и вышвырнули на улицу! Даже хольдорфскому пастору сдѣлали замѣчаніе за то, что въ продолженіе столькихъ лѣтъ онъ былъ въ хорошихъ отношеніяхъ съ такимъ человѣкомъ, какъ Гейнціусъ.
Бѣдный, добрый, честный учитель! Ничего подобнаго и не снилось ему, когда онъ выражалъ свое мнѣніе, что многое въ книгѣ Бытія, какъ ее разсказываетъ Моисей, можетъ быть понято скорѣе символически, чѣмъ буквально. При этомъ, въ подтвержденіе своей мысли, онъ имѣлъ несчастіе привести мѣсто изъ монографіи одного высокопоставленнаго духовнаго лица, которымъ авторъ доказывалъ совершенно противуположное, такъ что начальство увидало въ поступкѣ Карла-Теодора насмѣшку, достойную наказанія. Гейнціусу было объявлено, чтобы на будущее время онъ строго воздерживался отъ какихъ-либо объясненій, не тѣсно связанныхъ съ программой его преподаванія, и чтобы, сверхъ того, въ слѣдующій урокъ объявилъ дѣтямъ, въ присутствіи директора и приходскаго священника, что онъ ошибся въ своемъ объясненіи книги Бытія.
Гейнціусъ, бывшій до сихъ поръ образцомъ скромности и не побоявшійся бы даже униженія, если бы сознавалъ, что заблуждается, возмутился противъ подобнаго требованія; ягненокъ сдѣлался львомъ. Онъ въ самыхъ вѣжливыхъ выраженіяхъ просилъ, чтобъ его избавили отъ исполненія этого тяжелаго требованія, и когда ему отказали въ этой просьбѣ, онъ объявилъ, что не намѣренъ повиноваться.
Этотъ смѣлый шагъ рѣшилъ его судьбу.
Неожиданно оставшись безъ пристанища, онъ быстро принялъ рѣшеніе. Онъ зналъ, что Отто Вельнеръ приметъ его съ распростертыми объятіями, что своими ограниченными потребностями онъ едва ли стѣснитъ молодого человѣка. Что нужно ему? Диванъ для спанья, а въ крайнемъ случаѣ можно и на полу, мѣстечко для занятій, а на ѣду съ него хватитъ пока только-что полученнаго жалованья. Онъ былъ глубоко убѣжденъ, что столица быстро выдвинетъ и его на стезю новаго существованія. И счастливый, съ радужными надеждами, онъ пріѣхалъ на Пески, чтобы сейчасъ же взять на себя неожиданную роль сидѣлки. Эмма, уже знавшая его изъ разсказовъ Отто, очень обрадовалась его пріѣзду, тѣмъ болѣе, что Родерихъ, несмотря на свое величайшее желаніе, былъ очень неискусенъ въ этомъ дѣлѣ. Адель въ разгаръ сезона была очень занята въ магазинѣ, а Преле годился только для посылокъ: въ больничной комнатѣ онъ больше мѣшалъ, чѣмъ помогалъ.
Не то Карлъ-Теодоръ Гейнціусъ. Этотъ маленькій, худенькій человѣчекъ, этотъ типъ школьнаго учителя, оказался истиннымъ геніемъ милосердія, соединяющимъ въ себѣ твердость руки спеціалиста и нѣжную заботливость матери. Черезъ недѣлю Эмма уже повеселѣла. Г-жа Лерснеръ поправилась скорѣе, нежели ожидали, и нуждалась теперь только въ покоѣ. Отто Вельнеръ былъ окруженъ такими заботами своего бывшаго учителя, что Эмма являлась только какъ главная надзирательница и уже взялась за свои обычныя занятія. Состояніе Отто также значительно улучшилось. Лихорадка, открывшаяся вначалѣ, счастливо миновала, и милая дѣвушка уже не представлялась, какъ въ бреду, неясною тѣнью, а радостная и сіяющая двигалась передъ нимъ, какъ солнечный майскій день.
Карлъ-Теодоръ Гейнціусъ не отходилъ отъ больнаго. Профессоръ Соломонъ, два или три раза приходившій навѣстить его, разсказалъ Гейнціусу всѣ подробности дуэли, и Гейнціусъ, склонный сначала порицать этотъ поступокъ, чувствовалъ нѣчто вродѣ отеческой гордости, когда узналъ, какъ благородно поступилъ Отто. Родерихъ Лундъ тоже приходилъ теперь чаще, увѣрялъ Отто въ неизмѣнной дружбѣ и клялся, что при первой же возможности броситъ вызовъ полъ-Европѣ. Свое прошеніе о принятіи въ литературный клубъ онъ, конечно, взялъ обратно и намѣревался, послѣ совершеннаго выздоровленія Отто, лично поговорить съ г. Эвальдомъ. Далѣе онъ вдавался въ экзальтированныя объясненія, изъ которыхъ дѣлалось очевиднымъ, что онъ смотритъ на дуэль Отто съ Эвальдомъ совершенно такъ же, какъ и вся публика: какъ на защиту радикальныхъ принциповъ противъ нападокъ политическаго противника. Отто былъ еще слишкомъ слабъ, чтобы логически разсуждать о вопросахъ, постоянно возбуждаемыхъ Родерихомъ Лундомъ.