Въ серединѣ второй недѣли пріѣхалъ и докторъ Лербахъ, до сихъ поръ ежедневно присылавшій узнавать о состояніи его здоровья, но не являвшійся лично, повинуясь желанію врача.
-- Хорошія дѣла, нечего сказать!-- сказалъ онъ, протягивая Отто руку.
Затѣмъ онъ обратился въ школьному учителю:
-- Вы г. Гейнціусъ, не правда ли? Профессоръ Соломонъ уже разсказалъ мнѣ, какъ заботливо ухаживали вы за нашимъ юнымъ другомъ.
Гейнціусъ низко поклонился.
-- Непріятная исторія!-- повторилъ адвокатъ задумчиво.-- Знаете что, любезный Вельнеръ? Если бы совѣтникъ не далъ мнѣ еще раньше слова, то къ началу новаго мѣсяца васъ поразилъ бы сюрпризъ не предполагаемаго повышенія въ главные редакторы, а полнѣйшаго отказа отъ мѣста!
-- Какъ?-- вскричалъ изумленный Отто.-- Въ редакторы? Это невозможно!
-- Возможно, милый другъ, возможно! Докторъ Вольфъ предполагаетъ съ перваго января отказаться отъ редакторства Колокола. Я предвидѣлъ это. Онъ утомился и, къ тому же, недавно получилъ наслѣдство. Да это вы знаете. Поводомъ въ ускоренію его рѣшенія послужили, вѣроятно, случившіяся въ послѣднее время различныя непріятности, exempli gratia, съ баронессой Элеонорой фонъ-Сунтгельмъ изъ-за скучнѣйшей статьи о дѣтскихъ пріютахъ или о чемъ-то въ этомъ родѣ. Эта дама нашла что ея заслуги оцѣнены не по достоинству, и обратилась въ совѣтнику. И еще тысячи подобныхъ мелочей. Докторъ Вольфъ слишкомъ мягокъ и уступчивъ для этой должности. Вы же... ну, вы ужь доказали...
Отто вздохнулъ.
-- Да, но теперь еще одно, -- продолжалъ докторъ Лербахъ.-- И такъ, я счастливо справился съ этимъ дѣломъ и могу честью завѣрить васъ, что на этотъ разъ это было довольна трудно. Но, послѣ долгихъ убѣжденій, я достигъ своего. Колоколъ, -- такъ убѣждалъ я его, -- чисто-беллетристическій журналъ. Кромѣ того, право сказать véto, во всякомъ случаѣ, остается за совѣтникомъ, такъ какъ журналъ выходитъ подъ отвѣтственностью издателя. Далѣе, непріятная исторія съ Эвальдомъ, все-таки, публичная тайна, а не оффиціальный скандалъ, и что вначалѣ дѣло было только личною размолвкой, которая потомъ, и то, можетъ быть, только въ устахъ толпы, перешла въ борьбу принциповъ. "Я берусь, -- сказалъ я ему, -- образумить молодого человѣка". И такъ, дѣло рѣшено...