Отто молчалъ; имъ овладѣло чувство сильнѣйшаго стыда. Онъ пробормоталъ нѣсколько словъ благодарности, но докторъ Лербахъ остановилъ его.
-- Не волнуйтесь!-- сказалъ онъ мягко.-- Чта теоретически и логически говоритъ противъ вашихъ заблужденій, я объясню вамъ позднѣе. Теперь же еще одно замѣчаніе. Знаете ли вы, что полиція напала на слѣдъ анархистскаго заговора? И заговора самаго ужаснаго! Естественно, что будутъ строго слѣдить за всѣми извѣстными соціалъ-демократами, и потому...
-- Г. Лербахъ,-- прервалъ его Отто, -- я не анархистъ, ни явный, ни тайный. Такъ же вѣрно, какъ вы сами...
-- Тѣмъ лучше!-- произнесъ адвокатъ.-- Во всякомъ случаѣ я не понимаю тогда, что значатъ ваши слова въ литературномъ клубѣ и многое другое. Ну, мы поговоримъ еще объ этомъ, пока не спорьте; во время спора кровь приливаетъ къ мозгу и затрудняетъ выздоровленіе. Не правда ли, г. Гейнціусъ?... Покой всего нужнѣе пока. А теперь до свиданія.
Онъ подалъ Отто руку, дружески поклонился школьному учителю и удалился.
-- Золотая душа!-- прошепталъ Отто.-- Еслибъ я былъ Люциндой, я полюбилъ бы его всѣмъ сердцемъ, любилъ бы, несмотря на его пятьдесятъ лѣтъ!
Онъ прижалъ руку къ глазамъ.
"Я любилъ бы его!" Значитъ, онъ не сомнѣвается, что Люцинда не любитъ своего мужа. Какъ пришелъ онъ къ этому выводу? Что дало ему право такъ думать?
И онъ припоминалъ малѣйшіе оттѣнки и выраженія, замѣченныя имъ въ отношеніи Люцинды къ своему мужу. Онъ такъ углубился въ эти воспоминанія, что не замѣтилъ, какъ въ комнату вошла Эмма Лерснеръ, чтобы накрыть на столъ Гейнціусу. За то самъ Гейнціусъ хорошо замѣтилъ; онъ быстро вскочилъ и сталъ помогать Эммѣ; потомъ онъ отошелъ къ окну, облокотился о подоконникъ и задумчиво слѣдилъ за ней глазами. Эмма тоже молчала, принимая задумчивость Отто за утомленіе и дремоту.
Тихо, какъ ангелъ, парящій въ облакахъ, ходила она взадъ и впередъ. Гейнціусъ, не знавшій никогда тихой семейной жизни, съ возрастающимъ восторгомъ вдыхалъ опьяняющую атмосферу этой женственной заботливости; онъ совершенно опьянѣлъ, но слѣдуетъ сознаться, что на этотъ разъ онъ не анализировалъ художественной красоты, какъ при видѣ бѣлокурой Марты въ Гернсхеймской гостиницѣ, а воздержался отъ какихъ-либо эстетическихъ разсужденій.