Отто испытывалъ странное чувство, какъ будто въ груди его что-то замираетъ, что до сихъ поръ клокотало и волновалось, какъ винящая лава. Въ эту ужасную ночь, проведенную безъ сна, въ его душѣ поднимались сомнѣнія: онъ думалъ о клятвѣ, данной Люциндѣ, и о томъ, связываетъ ли его и теперь эта клятва. Онъ шепталъ себѣ: "Она сама скажетъ... она должна сказать... невозможно, чтобы она допустила твою погибель". Теперь же ему сдѣлалось ясно: "Твоя клятва священна и ненарушима, и если Люцинда явится и скажетъ правду, то ты скажешь, что эта женщина безумна! Ты будешь молча терпѣть до конца, ради человѣка, счастье и честь котораго для тебя теперь выше собственнаго спасенія и собственной будущности". Отто не думалъ о томъ, что признаніе Люцинды нисколько не будетъ парализовано его ложью. Онъ принялъ неизмѣнное рѣшеніе,-- пусть будетъ оно даже и безцѣльно,-- рѣшеніе молчать.
Онъ бросился въ объятія друга, благодарилъ его и уже спокойнымъ голосомъ разсказывалъ ему подробности происшествія, насколько онъ могъ открыть ихъ Лербаху.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
Глава I.
Анастасій фонъ-Сунтгельмъ сидѣлъ за завтракомъ. Давно уже не былъ онъ въ такомъ хорошемъ расположеніи духа; этому не мало способствовали событія въ домѣ совѣтника; теперь же, послѣ того какъ, благодаря своимъ многочисленнымъ связямъ, онъ подробнѣе узналъ положеніе дѣла, его радужное настроеніе еще увеличилось и онъ съ наслажденіемъ потягивалъ дороібй портвейнъ. Отто Вельнеръ былъ единственный человѣкъ, имѣющій интересъ преслѣдовать его за дѣянія, такимъ нечестнымъ образомъ открытыя Эфраимомъ Пельцеромъ. Если бы благосклонная судьба избавила его отъ Вельнера, то съ остальными баронъ ужь съумѣлъ бы справиться. Анастасій глубоко задумался. Безспорно, онъ въ душѣ честный человѣкъ; онъ желаетъ совѣтнику долгой, счастливой жизни. Но если судьбою рѣшено, что фонъ-Дюренъ, вслѣдствіе своей раны, долженъ умереть, то Анастасій утѣшилъ бы себя мыслью, что эта тяжелая утрата до нѣкоторой степени заглаживается и лишается своей остроты тѣмъ, что она ухудшитъ положеніе Отто. Во всякомъ случаѣ Вельнеръ надолго исчезнетъ изъ общества и перестанетъ быть опаснымъ для барона. Пусть выступаетъ тогда самъ Пельцеръ, безстыдный кровопійца, съ своими открытіями! Ужь не ему, конечно, на основаніи какихъ-то писемъ, оспаривать баронство въ пользу приговореннаго судомъ Отто Вельнера, и поэтому Сунтгельмъ-Хиддензое можетъ быть вполнѣ увѣренъ въ своемъ общественномъ положеніи и имени. Да, да, и Пельцеръ проигралъ съ той достопамятной ночи, и хотя Анастасій не рѣшилъ еще прямо вышвырнуть Эфраима на улицу, но уже находилъ возможнымъ ограничить его требованія. Вслѣдствіе этихъ пріятныхъ соображеній, Анастасій фонъ-Сунтгельмъ-Хиддензое съ особеннымъ удовольствіемъ пилъ дорогой портвейнъ и вспоминалъ о трехъ или четырехъ интрижкахъ, бывшихъ у него въ продолженіе зимы.
Какіе контрасты!... То звучный andante maestoso, поднимающійся въ его душѣ, при воспоминаніи о юношеской красотѣ павшей польской графини, то пріятное, страстное larghetto, при воспоминаніи о миссъ Алисѣ, голубоокой, бѣлокудрой британкѣ, то нѣжное, чудное adagio, при мысли объ изолгавшейся актрисѣ, съ очаровательнымъ видомъ цитирующей строфы изъ Весны любви Рюккерта и требующей за каждую строчку или браслетъ, или ящикъ "монополь", наконецъ, игривое allegretto -- Адель, самая веселая, очаровательная, но и самая недоступная, невнимательная и неблагодарная!...
Цѣлую недѣлю онъ не встрѣчалъ этой хорошенькой дѣвушки. Видаться съ ней было очень затруднительно; она не была свѣтскою женщиной и компрометировала его, когда онъ публично показывался съ ней; она была въ состояніи на сказанную шепотомъ любезность отвѣтить громкою шуткой съ весьма непріятнымъ намекомъ на его года, ставящей его въ неловкое положеніе.
"Досадно!" -- подумалъ Анастасій. Именно сегодня, въ свѣтломъ, розовомъ настроеніи онъ испытывалъ особенное желаніе ее видѣть. Британка съ большими голубыми глазами хороша была для мрачнаго настроенія послѣднихъ дней. Теперь, когда онъ веселѣе смотрѣлъ на Божій свѣтъ, онъ мечталъ о красотѣ продавщицы, которая должна же, наконецъ, понять...
Онъ позвалъ слугу принять остатки завтрака. Уже много лѣтъ ему подавали лукуловскіе dejeûner à la fourchette въ его кабинетъ, если только это слово примѣнимо къ изысканному мужскому будуару, гдѣ рядомъ съ дѣловыми бумагами валялись любовныя записки. Анастасій сѣлъ къ столу. Красивымъ почеркомъ, строчка за строчкой выливались увѣренія въ безграничномъ уваженіи и заканчивались просьбою о свиданіи, необходимость котораго хитро мотивировалась. Онъ усмѣхнулся. На эту встрѣчу онъ возлагалъ рѣшительныя надежды. Онъ серьезно переговорилъ съ вдовою Маріанной Тарофъ. Она поможетъ ему, употребитъ въ дѣло все свое матерински-педагогическое вліяніе на робкую дѣвушку. Это было вопросомъ point d'honneur для содержательницы таинственныхъ англійскихъ классовъ: ей необходимо было возстановить уваженіе къ самой себѣ вслѣдствіе глупой шутки, сыгранной съ нею Мартой Боссъ. Послѣ грубаго оскорбленія Эриха фонъ-Тиллихау, эта глупая дѣвушка, охваченная внезапнымъ ужасомъ, ночью выбѣжала на улицу. Цѣлую недѣлю послѣ этого событія фрау Тарофъ не могла придти въ себя, она сдѣлалась такою нервной, что вздрагивала при каждомъ звонкѣ, думая, что пришелъ какой-нибудь непріятный посолъ изъ полиціи поближе познакомиться съ программой ея вечеровъ.
"Искренно преданный вамъ А.",-- докончилъ баронъ записку.