-- Онъ ужь обидѣлся!-- обратилась Адель къ Эммѣ.
-- Нисколько,-- замѣтилъ поэтъ.-- Вѣдь, я знаю васъ. Но за то, что этотъ господинъ, этотъ Лейтгольдъ осмѣливается такъ подло отказываться отъ своего слова, за это ему слѣдовало бы дать такую пощечину, чтобъ онъ лишился и слуха, и зрѣнія.
-- Боже мой, но вспомните о Преле! Всѣ мужчины таковы! Но вы, можетъ быть, и правы: послѣ того, какъ было почти что рѣшено.
Глава IV.
Люцинда начинала поправляться, бредъ прекратился. Но, все-таки, ей еще необходимъ былъ покой,-- малѣйшее волненіе могло вызвать тяжелыя послѣдствія.
Лербахъ всѣми силами старался избѣгать разговора о недавнемъ событіи. Единственно, что сообщили Люциндѣ, когда превратился бредъ, было то, что совѣтникъ идетъ медленными, но вѣрными шагами къ выздоровленію, все же остальное: предположенія относительно совершенія преступленія и о личности обвиняемаго -- скрывали отъ нея. Сидѣлкѣ было приказано -- никого, даже Камиллу, не впускать въ комнату больной.
Люцинда крѣпко спала. Мужъ еще разъ подошелъ къ ея кровати, съ счастливымъ выраженіемъ поглядѣлъ на ея блѣдное, но спокойное, ясное лицо и на цыпочкахъ прошелъ въ свою уборную.
Ему необходимо было попасть въ два мѣста: сначала къ Отто, а затѣмъ въ домъ совѣтника, чтобъ узнать результаты бывшаго полтора часа тому назадъ допроса опомнившагося фонъ-Дюрена. Ему предстоялъ серьезный разговоръ съ Отто. Избрать для этого именно канунъ рождественскаго вечера побудило его человѣчески-благородное чувство; онъ зналъ, какъ глубоко коренятся въ сердцѣ воспоминанія дѣтства, какъ одинокій чувствуетъ себя вдвойнѣ одинокимъ при воспоминаніи о счастливомъ прошломъ и какъ воспоминанія эти никогда не бываютъ сильнѣе, какъ когда можешь сказать себѣ: сегодня всѣ, кто любятъ и любимы, собираются вмѣстѣ встрѣчать праздникъ.
Уже темнѣло, когда онъ поднимался по лѣстницѣ полицейскаго дома. Онъ засталъ Отто поразительно спокойнымъ. Съ нечеловѣческими усиліями боролся несчастный съ своею судьбой и ему, наконецъ, удалось дать двоимъ мыслямъ направленіе, насколько возможно далекое отъ печальной дѣйствительности.
Докторъ Лербахъ, съ тактомъ деликатнаго человѣка, не принялъ тона соболѣзнующей симпатіи, дѣйствующей на тайныя раны не какъ бальзамъ, а какъ ѣдкая острота. Онъ началъ серьезно и хладнокровно говорить о занятіяхъ Отто, о книгахъ, доставленныхъ ему, и спросилъ, нѣтъ ли у него еще какихъ-либо желаній.