Отто съ благодарностью пожалъ его руку и разсказалъ, какъ провелъ день, какъ боролся съ своими мыслями и силою принудилъ себя къ чтенію Одиссеи и какъ онъ, наконецъ, успокоился за чтеніемъ этихъ безподобныхъ страницъ. Затѣмъ онъ показалъ адвокату наброски карандашомъ -- Одиссей, пробуждающійся на берегу Итаки.
-- Сынъ мой,-- заговорилъ Лербахъ, держа листокъ передъ лампой,-- возможно ли, чтобы художникъ внутренно совершенствовался, не занимаясь искусствомъ? Эти наброски далеко превосходить все, что мнѣ показывалъ вашъ другъ и учитель. Это внутреннее пониманіе, настоящая, дѣйствительная жизнь! Я припоминаю при этомъ итальянскаго писателя, говорившаго, что страданія сдѣлали его поэтомъ...
Онъ отложилъ рисунокъ въ сторону и сѣлъ на единственный стулъ, между тѣмъ какъ Отто опустился на кровать.
-- Нечего дѣлать,-- заговорилъ адвокатъ,-- надо перейти къ дѣлу. Я неустанно думалъ о томъ, какимъ образомъ направить мнѣ мою дѣятельность такъ, чтобы разсѣять предубѣжденія суда. Мысли мои ежеминутно возвращаются къ мотивамъ вашего несвоевременнаго пребыванія въ библіотекѣ. Я чувствую, я знаю, что относительно этого вы мнѣ не сказали правды. Есть односторонніе психологи, которые изъ существованія одной части лжи дѣлаютъ сомнительный выводъ, что все показаніе а priori лишено вѣроятія. Это, повидимому, невѣрно. У обвиняемаго могутъ быть весьма уважительныя причины представить тотъ или другой моментъ своего поступка въ иномъ свѣтѣ, чѣмъ того требовали бы его собственные интересы. Сколько разъ ни бывали подобные случаи, столько же разъ слѣдователи впадали въ упомянутую односторонность... То же и въ данномъ случаѣ. Они относятся скептически ко всякимъ доказательствамъ невинности, я же, вслѣдствіе моей задачи, какъ защитникъ, отношусь скептически во всѣмъ доказательствамъ виновности. Поэтому я старательно обсудилъ все, что могъ припомнить. Мнѣ кажется, что я напалъ на слѣдъ. Я могъ бы идти дальше тѣмъ же путемъ и безъ васъ, но во всякомъ случаѣ будетъ проще и вѣрнѣе, если вы мнѣ откровенно сознаетесь... Да, вашъ защитникъ долженъ насквозь видѣть малѣйшіе изгибы вашей души.
Пальцы Отто судорожно стиснули край кровати, лицо его покрылось смертельною блѣдностью; онъ хотѣлъ что-то отвѣтить, но изъ стѣсненной груди вырвался только неясный звукъ.
-- Ваше волненіе,-- продолжалъ адвокатъ,-- дѣлаетъ мои догадки увѣренностью. Отвѣтьте мнѣ, я настоятельно прошу васъ, на немногіе вопросы...
-- Невозможно,-- прошепталъ Отто.
-- Я уже замѣтилъ вамъ, что я открою истину и безъ вашего признанія. Скажите же...
-- Невозможно!-- повторилъ Отто съ отчаяніемъ. Онъ почти не сознавалъ, что съ нимъ дѣлается: непріятное, почти страшное впечатлѣніе производили на него эта проницательность Лербаха и его загадочное, почти сверхъестественное спокойствіе.
-- Хорошо,-- продолжалъ Лербахъ,-- такъ я разскажу вамъ, какъ это произошло. Если я ошибаюсь, то скажите мнѣ это! Вы молчите ради тайны женщины, чести слабаго созданія, поправшаго ногами долгъ жены. Вы думаете пощадить эту женщину изъ любви или изъ теоретическаго великодушія. Это очень похвально, но, въ сущности, это, все-таки, донъ-кихотство. Развѣ вы не чувствуете, что она потеряла всякое право на ваше великодушіе? Я вовсе не намѣренъ читать проповѣди о нравственности, распространяться о грѣхѣ и позорѣ, которымъ, можетъ быть, у нея есть оправданія. Но то, что она видитъ, какъ гибнетъ любимый человѣкъ, что она добровольно не открываетъ истины, чтобы спасти его,-- это гораздо большее преступленіе, чѣмъ измѣна мужу, это -- звѣрское безсердечіе, недостойное никакой пощады.