Лжесвидѣтельство Пельцера -- вотъ скала, нависшая надъ его головой, и эта-то скала должна неминуемо обрушиться на него, раздавить...
Около двухъ часовъ Анастасій легъ въ постель. Страхъ, мучившій его, прошелъ; горькая улыбка появилась на его лицѣ, когда онъ закрылъ глаза; тяжело дыша, онъ заснулъ.
Онъ всталъ въ восемь часовъ, спросилъ завтракъ и поѣлъ съ обычнымъ аппетитомъ.
Потомъ онъ занялся туалетомъ, старательно пригладилъ рѣдкіе волосы и еще съ большимъ тщаніемъ, чѣмъ прежде, занялся примѣненіемъ безчисленныхъ баночекъ и сткляночекъ, въ замѣчательномъ порядкѣ разставленныхъ на мраморной полкѣ надъ изящнымъ умывальникомъ.
Часъ одѣванія, считаемый столь многими неизбѣжнымъ зломъ, для Анастасія фонъ-Сунтгельма былъ всегда источникомъ болѣе или менѣе идеальнаго наслажденія. Зачесывая локоны на виски, онъ думалъ объ эффектѣ, произведенномъ ими на неопытное дѣвичье сердце или на завистливую душу плѣшиваго романиста, доктора Кайзера. Когда онъ смотрѣлся въ зеркало, вытирая усы, онъ повертывалъ голову во всѣ стороны, кланялся и кивалъ головой или задавалъ себѣ вопросъ: что далъ бы за такіе усы лейтенантъ фонъ-Клерво? Купая руки въ миндальномъ молокѣ, онъ припоминалъ всѣ ручки, которыя онъ въ продолженіе десятковъ лѣтъ держалъ въ своихъ рукахъ. Онъ блаженно улыбался и дѣлалъ символическіе жесты или ласково гладилъ себя по рукѣ и хлопалъ.
Именно сегодня онъ, повидимому, особенно предавался этимъ наслажденіямъ. Ароматная эссенція, вылитая имъ на волосы, напоминала ему весну съ душистыми розами и фіалками. Затѣмъ онъ занялся узкими аристократическими ногтями и намазалъ ихъ, наконецъ, какимъ-то удивительнымъ составомъ. Это косметическое средство было его собственнымъ изобрѣтеніемъ; Анастасій очень гордился этимъ, но никогда не выдавалъ секрета.
Теперь, когда онъ былъ совсѣмъ готовъ, онъ, горько улыбаясь, вылилъ остатокъ стклянки въ умывальникъ. Это было первымъ и единственнымъ диссонансомъ въ почти часовой симфоніи его одѣванія. Въ половинѣ двѣнадцатаго онъ сѣлъ за письменный столъ и написалъ коротенькую записку, переписалъ ее четыре раза, запечаталъ въ четыре конверта, положилъ въ каждый по билету въ 5,000 марокъ и запечаталъ каждый пятью печатями. "Надписать!" -- замѣтилъ онъ и крупными буквами надписалъ адресы на конвертахъ.
Эти записочки съ пятитысячными билетами были рыцарскимъ прощальнымъ привѣтомъ четыремъ "легенькимъ интрижкамъ", съ большимъ или меньшимъ успѣхомъ, бывшимъ у него въ теченіе зимы. Актриса, польская графиня, голубоокая миссъ и веселая, но -- ахъ!-- слишкомъ строгая Адель,-- всѣ онѣ должны узнать, что Анастасій фонъ-Сунтгедьмъ, несмотря на все, что про него скоро будутъ говорить, былъ джентльменъ, не разставшійся со свѣтомъ, не оставивъ дамамъ, которыхъ онъ уважалъ, приличныхъ визитныхъ карточекъ.
Невольный вздохъ вырвался изъ груди барона, когда онъ писалъ имя Адели. Еслибъ онъ могъ переселиться въ вѣчность съ пріятнымъ сознаніемъ, что и этотъ послѣдній предметъ его быстро мѣняющихся увлеченій не устоялъ противъ него! Какъ истинный философъ, онъ покончилъ какъ съ прошедшимъ, такъ и съ будущимъ; его огорчалъ только маленькій недочетъ въ блестящемъ ряду: мѣсто, гдѣ долженъ былъ бы въ золотой рамкѣ красоваться великолѣпный портретъ этой хитрой дѣвушки, кажущееся теперь такимъ голымъ и пустымъ среди всѣхъ этихъ блестящихъ женскихъ фигуръ, какъ пустое мѣсто въ ряду портретовъ венеціанскихъ дожей. И она была маленькою измѣнницей, какъ обезглавленный Марино Фаліери, и, строго говоря, не заслуживала бы этого прощальнаго подарка. Но все равно: баронъ Анастасій фонъ-Сунтгельмъ не дѣлалъ теперь различій; близость послѣдней минуты дѣлала его великодушнымъ. Онъ позвалъ лакея и приказалъ немедленно сдать письма на почту. Затѣмъ онъ сочинилъ пятое письмо баронессѣ. Въ холодныхъ выраженіяхъ просилъ онъ у подруги своей жизненной комедіи извиненія, если обезпокоитъ ее своимъ неожиданнымъ удаленіемъ со сцены. Онъ желаетъ ей въ будущемъ всего хорошаго и надѣется, что она не прекратитъ своей благотворительной дѣятельности и что она замѣнитъ ей радости семейной жизни.
"Что же касается слуховъ, -- такъ заканчивалъ онъ письмо, -- которые неминуемо распространятся послѣ приведенія въ исполненіе моего твердо обдуманнаго рѣшенія, то я вполнѣ предоставляю тебѣ, чему ты должна и чему не должна вѣрить. Быть дворяниномъ часто труднѣе, чѣмъ это предполагаетъ чернь. Я хотѣлъ быть дворяниномъ и пренебрегъ чернью и ея законами; но во мнѣ, все-таки, живетъ сознаніе, что au fond я поступалъ такъ, какъ того требовало мое положеніе, поэтому мнѣ не въ чемъ раскаиваться".