-- Какъ могу я отгадать! Отъ какой-нибудь скромной почитальницы, баронессы или принцессы...
-- Нѣтъ, вы плохо знаете женское сердце. Если бы я имѣлъ успѣхъ, если бы мои пьесы тысячу разъ ставились на сцену, тогда такія записочки пррходили бы, можетъ быть, дюжинами, но теперь... Также я не блестящій гренадеръ, чтобы моіъ своими внѣшними достоинствами... Нѣтъ! Квинтъ Горацій Флаккъ нашелъ, наконецъ, своего мецената, конечно, cum grano salis, потому что такимъ жалкимъ льстецомъ, какъ фланеръ классической via Sacra, Родерихъ Лундъ никогда не будетъ, никогда, будь меценатъ не только царскаго, но божественнаго происхожденія. Но этотъ человѣкъ и не требуетъ лести; это доказываетъ мнѣ весь тонъ его письма.
-- Въ такомъ случаѣ поздравляю васъ! А какъ зовутъ вашего возвышеннаго мецената?
-- Не острите надъ этимъ человѣкомъ; люди съ такимъ честнымъ интересомъ въ искусству и художникамъ рѣдкія птицы въ наше время. Вотъ, прочтите: баронъ Анастасій фонъ-Сунтгельмъ-Хиддензое зовутъ благодѣтеля, протянувшаго мнѣ руку. Старый, знатный родъ! Вы знаете, какъ мало значенія придаю я титулу, но, между тѣмъ, дворянство со всѣми его недостатками мнѣ въ тысячу разъ милѣе проклятыхъ золотыхъ мѣшковъ, поклоняющихся только святому Марку. Да прочтите же!
Отто развернулъ раздушенную бумажку. Дѣйствительно, несмотря на предубѣжденіе къ имени Сунтгельмъ-Хиддензое, соединенному съ воспоминаніемъ о баронессѣ Элеонорѣ, Отто долженъ былъ сознаться, что это было предложеніе, лучше котораго нечего было желать. Баронъ Анастасій началъ съ того, что онъ страстный поклонникъ всего прекраснаго, въ особенности же фанатической музы; онъ слышалъ, что Родерикъ, несмотря на выдающійся талантъ, до сихъ поръ напрасно ожидалъ признанія его... Онъ говорилъ о многообѣщающей драмѣ, достигшей теперь своего совершенства... Онъ, Анастасій фонъ-Сунтгельмъ, стоитъ въ близкихъ отношеніяхъ къ первымъ театрамъ столицы; онъ ручается, что работа поэта, если она оправдаетъ то, что о ней говорятъ, еще въ этомъ сезонѣ появится на одной изъ главнѣйшихъ сценъ. Онъ проситъ г. Лунда быть любезнымъ -- оказать ему, барону, честь своимъ посѣщеніемъ, улица Св. Башни, 80, и захватить съ собой трагедію, кончена она или нѣтъ. Потомъ слѣдовало нѣсколько фразъ, показавшихся Отто какъ бы принадлежащими тому же перу, которое воспѣвало гимнъ благодѣтельной супругѣ г. фонъ Сунтгельмъ. Родерихъ же, совершенно поглощенный надеждой, наконецъ-то, послѣ столькихъ лѣтъ терпѣнія какъ бы чудомъ проложить себѣ дорогу, находилъ ихъ вполнѣ естественными; когда Отто возвратилъ письмо, онъ перечелъ его декламаторскимъ тономъ, нѣсколько разъ какъ сумасшедшій пробѣжался по комнатѣ, повторяя нѣкоторыя выраженія, и, наконецъ, въ экстазѣ заключилъ въ объятія товарища, понемногу заражавшагося радостнымъ возбужденіемъ счастливаго Родериха.
-- Вотъ видите,-- вскричалъ онъ,-- какъ хорошо изрѣдка показываться въ общество! Всѣмъ этимъ счастіемъ я обязанъ моимъ двумъ посѣщеніямъ "литературнаго клуба". Тамъ бесѣдуютъ, развиваютъ свои планы и идеи, разсуждаютъ о человѣчествѣ... это полезно! До сихъ поръ я склоненъ былъ считать всѣхъ этихъ дюжинныхъ поэтовъ лишними людьми; теперь я думаю иначе. Около дуба имѣетъ право расти и орѣшникъ. Я буду теперь членомъ, и если бы мнѣ удалось узнать, кто рекомендовалъ меня Анастасію-меценату! Вашъ докторъ Вольфъ или Соломонъ! Да, да, я думаю, что Соломонъ! Гракхъ... эта тема внушаетъ и ему нѣкоторое уваженіе; здѣсь звучитъ либерализмомъ, здѣсь пахнетъ тенденціей. Правда, меня удивляетъ, почему баронъ остановился именно на Гракхѣ. Грозные государственные перевороты на сценѣ передъ биноклями буржуазіи произвели бы блестящій эффектъ въ наше смутное время; это было бы божественно, безсмертно!
Послѣ того, какъ поэтъ немного успокоился, они, какъ это бывало ежедневно, спустились въ комнату хозяйки. На столѣ передъ диваномъ горѣла та же старая, тусклая лампа, на половину закрытая цвѣтнымъ абажуромъ, и у лампы сидѣла Эмма. Ея искусныя ручки, цѣлый день, если она не помогала матери по хозяйству, занятыя дѣланьемъ цвѣтовъ, зелени и другихъ украшеній, или разрисовываніемъ лентъ, теперь вышивали разноцвѣтными шелками по тончайшей канвѣ. Привѣтливо подняла она розовое личико и поклонилась съ любезною улыбкой, всегда производившей на Отто впечатлѣніе солнечнаго луча. Она не встала; для этого они были теперь достаточно знакомы и въ домѣ г-жи Лерснеръ не любили церемоній; поклонъ ея былъ вѣжливъ и сердеченъ. Отто и Родерихъ сѣли такъ тихо, что это было удивительно послѣ предъидущаго возбужденія; но присутствіе Эммы, казалось, не допускало ничего грубаго и бурнаго.
Черезъ двѣ минуты пришла г-жа Лерснеръ, ходившая по сосѣдству въ гости; извиняясь въ томъ, что опоздала, она поспѣшила исполнить свои хозяйскія обязанности. Преле, со дня пріѣзда Отто ежедневно являвшійся на свое мѣсто съ ударомъ колокола, на этотъ разъ отсутствовалъ. Онъ утромъ объявилъ, что сегодня его задержитъ работа дольше обыкновеннаго; а въ девять онъ разсчитываетъ отправиться на народное собраніе въ Вейднерской пивоварнѣ. Адели Якоби также еще не было.
Когда г-жа Лерснеръ, говоря о Преле, упомянула о народномъ собраніи, поэтъ замѣтилъ, что раньше половины десятаго оно врядъ ли начнется, что онъ и Отто также посѣтятъ собраніе, чтобы послушать прославленнаго народнаго оратора Леопольда Мейнерта, открыто выступающаго въ резиденціи "въ качествѣ народнаго трибуна" сегодня въ первый разъ.
Отто тотчасъ же выразилъ желаніе сопровождать Родериха Лунда. Около девяти часовъ Отто и Родерихъ вышли на улицу; они шли быстро, такъ какъ на улицахъ лежалъ сырой, холодный туманъ. Несмотря на это неудобство, передъ Вейднеровской пивоварней кишѣла темная масса народа. Тѣсными толпами стремились они ко входу; но вообще особеннаго шума не было, умы казались какъ бы подавленными ожиданіемъ важныхъ событій, долженствующихъ произойти. Публика, занявшая залу верхняго этажа, представляла пеструю смѣсь различныхъ элементовъ. Перевѣсъ брали рабочіе, но также между партизанами соціалъ-демократіи стояли группами купцы, ученые, художники, студенты, журналисты и адвокаты. Отто и Родерихъ понемногу пробрались въ ближайшіе къ каѳедрѣ ряды.