(Историческій анекдотъ. Соч. Еленшлегера.)
Въ шестнадцатомъ столѣтіи жилъ въ городѣ Кельнѣ одинъ Бургомистръ, весьма богатый. Жена его, по имени Рейхмутъ, въ 1671 году занемогла и скончалась. Они были весьма счастливы другъ другомъ. Рейхмутъ была еще молода и прекрасна собою, и печальный супругъ ни на минуту не отходилъ отъ больной своей подруги. Она мало страдала въ послѣднее время: только припадки изнеможенія дѣлались чаще и продолжительнѣе; потомъ совершенно овладѣли больною, и она скончалась, извѣстно, что Кельнѣ есть такой городъ, которой, касательно благочестія, можетъ равняться съ Римомъ; въ средніе вѣки въ самомъ дѣлѣ называли его Римомъ Германіи и святымъ градомъ. Можно бы подумать, что сей городъ, бывшій мѣстомъ рожденія развратной Агриппины, въ новѣйшія времена захотѣлъ набожностію загладить несчастную вину свою. Въ продолженіе многихъ лѣтъ ничего болѣе въ немъ не было видно, кромѣ студентовъ, священниковъ и нищенствующихъ монаховъ; почти всегда слышны были колокольные звоны при монастыряхъ и церквахъ, которыхъ считалось въ городѣ столько, сколько въ году дней.
Знаменитѣйшая церковь есть катедральный Соборъ Св. Петра, одно изъ лучшихъ зданій въ цѣлой Германіи; но однакожъ не такъ построено, какъ предполагалъ архитекторъ. Сводъ сдѣланъ только надъ хоромъ. Внутренность храма раздѣляется четырьмя рядами огромныхъ столбовъ, и въ длину онѣ нѣсколько болѣе славнаго Стразбургскаго Собора. Главный олтарь состоитъ изъ цѣльной глыбы чернаго мрамора, привезенной водянымъ путемъ по Маасу и Рейну изъ Намура. Въ ризницѣ показываютъ жезлъ изъ слоновой кости, принадлежавшій, какъ говорятъ, Петру Апостолу. Стоящій въ одномъ придѣлѣ серебряный и позолоченый гробъ вмѣщаетъ въ себѣ тѣлеса трехъ Святыхъ Царей Пастырей: Каспара, Балтазара и Мельхіора.
Въ сей церкви съ великою пышностію была положена умершая Рейхмутъ фонъ Адохтъ -- соотвѣтственно обычаямъ того времени, украшена, яко невѣста -- въ цвѣтистой шелковой одеждѣ, съ разноцвѣтнымъ вѣнкомъ на головѣ и съ множествомъ драгоцѣнныхъ колецъ на блѣдныхъ пальцахъ.
Такимъ образомъ она положена была во гробъ со стекляными оконцами, которой поставили въ подземельѣ подъ хорами въ особливомъ небольшомъ придѣлѣ. Тамъ лежали ея и предки. Она часто подходила къ нимъ во время богослуженія и съ благочестивымъ ужасомъ сквозь оконничныя стекла разсматривала почернѣвшіе трупы, коихъ тлѣющіе остатки, представляя разительную противуположность золоту и драгоцѣннымъ камнямъ, убѣдительно напоминали о различіи между скорогибнущимъ и прочнымъ. Намащеніе тѣлъ тогда небыло уже въ употребленіи. -- Въ придѣлѣ не оставалось болѣе мѣста, и по тому опредѣлено было никого уже послѣ похоронъ умершей Рейхмутъ тамъ неставить. Вотъ и лежала она въ такомъ состояніи, въ какомъ находилась на одрѣ болѣзни, кромѣ того только что на тѣло ея возложены были странныя украшенія.
Добродѣтельный Адохтъ медленнымя: стопами провожалъ свою супругу; огромный, въ двѣсти центнеровъ колоколъ съ высокой башня распространялъ печальной гулъ свой по обширному городу. Уже набожные монахи окончили послѣднюю пѣснь погребенія. Все умолкло; только огромная часовая махина, единожды въ годъ заводимая, показывающая и раздѣленіе времени и бѣгъ свѣтилъ небесныхъ, медленнымъ и однообразнымъ звономъ своимъ нарушала священную тишину храма.
Былъ ненастный Ноябрскій вечеръ. Петръ Больтъ, погребатель мертвыхъ при Соборной церкви, по окончаніи великолѣпныхъ похоронъ, шелъ домой. Бѣдный человѣкъ сей три года уже былъ женатъ, имѣлъ дочь и съ часу на часъ ожидалъ приумноженія своего семейства. Съ обремененнымъ сердцемъ приближался онъ къ своей хижинѣ, стоявшей надъ рѣкою, сырой и холодной, a особливо въ осеннюю пору. Онъ хотѣлъ идти прямо къ женѣ своей; но маленькая Марья, игравшая куклами въ передней комнаткѣ, закричала: не ходи, папа! Журавликъ принесъ мнѣ крошечнаго братца, и укусилъ маму за ножку; она больная лежитъ на постелѣ. -- И въ тужъ минуту выходитъ его невѣстка, держа на рукахъ новорожденнаго здороваго младенца. Состояніе жены его было весьма сомнительнымъ, a требованія на необходимыя издержки далеко превышали возможность удовлетворить онымъ. Видя такую крайность, побѣжалъ онъ къ жиду Исааку, которой иногда ссужалъ его деньгами. Но жиду надобенъ былъ залогъ, a у Больта ничего уже не осталось, и онъ всю надежду свою имѣлъ въ состраданіи Исаака. Ростовщикъ, терпѣливо выслушавъ плачевную прозьбу, отвѣчалъ весьма сухо, что онъ не дѣлаетъ никакой ссуды подъ залогъ новорожденнаго дитяти, и что слезы и вздохи не стоятъ наличныхъ денегъ. Отчаянный Больтъ въ безпамятствѣ побрелъ назадъ; онъ едва держался на ногахъ и шелъ, самъ незная куда. Ночь была мрачная; первый снѣгъ крупными охлопками по косому направленію валился на площадь Соборной церкви. Ходя въ безпамятствѣ, занятый единственно своимъ несчастіемъ, Больтъ, вмѣсто того чтобъ идти домой черезъ рынокъ, самъ невѣдая какъ, очутился на лѣстницѣ передъ главнымъ притворомъ церкви. Колоколъ ударилъ три раза -- ето было три четверти двѣнадцатаго. Вдругъ блеснула въ головѣ его мысль, подобно молніи. Онъ увидѣлъ свою малютку, играющую въ куклы? -- свою больную жену съ новорожденнымъ младенцемъ; потомъ представилась ему мертвая Рейхмутъ въ стеклянномъ гробѣ, съ дорогими камнями на неподвижныхъ пальцахъ. -- На что ей они? подумалъ онъ: не уже ли грѣшно взять у мертваго, чтобъ накормить и успокоитъ живаго? -- И побѣжалъ домой. Дорогою колебался онѣ разными мыслями, сто разъ рѣшался на то и на другое; наконецъ увидѣлъ жену, и томная, угнѣтаемая болѣзнію улыбка ея утвердила его въ принятомъ намѣреніи. Онъ зажегъ потайной свой фонарь, схватилъ большую связку ключей и пошелъ изъ дому. Дорогой казалось ему, что земля трясется подѣ его ногами; но мысль, что дома ожидаетъ его еще большая мука, гнала его далѣе. Ненастная погода ободрила его; никого не было на улицѣ, никто не могъ его примѣтить. Взошедши на лѣстницу, онѣ опять остановился на минуту; потомъ ободряется, вкладываетъ ключъ, оборачиваетъ его привычною рукою, входитъ въ церковь и притворяетъ дверь за собою.
Съ какимъ трепетомъ проходилъ Больтъ обширное пространство храма! Рука его съ фонаремъ такъ дрожала, что онѣ безпрестанно останавливался? боясь погасить свѣчку. Ему показалось, что вырѣзанныя на скамьяхъ Херувимы задѣваютъ крыльями за кафтанъ его. Онъ вспомнилъ слышанное объ одномъ человѣкъ, которой, чтобы показать свою неустрашимость, пошелъ ночью въ церковь, и въ засвидѣтельствованіе истины хотѣлъ воткнуть ножъ во гробъ, тамъ стоявшій; по неосторожности захватилъ онъ ножемъ полу своего платья, и такимъ образомъ бывъ задержанъ, умеръ на томъ же мѣстѣ отъ страха. "Не бойся и ободрись, ето мечты! Кипящая кровь тебя обманываетъ! Ты сто разъ бывалъ туъ прежде, и съ тобой ничего неслучалось!" Все ето говорилъ себѣ Больтъ, но ничто не придавало ему бодрости. Ему слышались только пустые, не значительные звуки, хотя въ самомъ дѣлѣ онъ ничего не говорилъ въ слухѣ, a только думалъ.
Каждой разъ, когда, проходя мимо олтаря, свѣтомъ огня освѣщалъ онъ образа Святыхъ, ему казались ихъ лица суровыми и грозными. На одной иконѣ увидѣлъ онѣ мученическую кончину Петра Апостола. Святый повѣшенъ былъ на крестѣ главою къ землѣ, ногами къ небу. Кровь текла по выразительному лицу его, и сребровидные власы страдальца возметали персть земную. Въ сію минуту показалось Больту, что звонъ секунднаго колокольчика становился громче. Поспѣшно отступивши назадъ, онъ произнесъ въ своей мысли: о Боже! Святый Петръ смиренно претерпѣлъ мучительную смерть за Іисуса; и я предаю Его! Въ то самое мгновеніе возгласилъ полунощный пѣтелъ, и въ Больтѣ возникла богопротивная мысль, что и Святой Петрѣ трижды отрекся отъ своего Искупителя, прежде нежели двукратъ воскликнулъ пѣтелъ. И онъ былъ человѣкъ, такъ продолжалъ Больтъ свое безумное разсужденіе, но онъ не имѣлъ обязанности призрѣть болящую Анну, малолѣтную Марію и новорожденнаго младенца -- такъ легко находитъ средства къ извиненію себя тотъ, кто отважился на преступленіе!
Мыслъ сія нѣсколько его ободрила. Онъ смѣло прошелъ мимо главнаго олтаря, отперѣ дверь къ хорамъ, спустился внизъ по лѣстницѣ, пробрался узкимъ корридоромъ мимо гробницъ, съ обѣихъ сторонъ находящихся, отворилъ придѣлъ новоумершей, остановился передѣ гробомъ. Въ немъ лежала покойница, блѣдная и пожелтѣвшая. Ему показалось даже, что слышитъ неприятной запахъ отъ трупа. Блескѣ отъ золота на головѣ и отъ камней на рукахъ ея страннымъ образомъ отражался при слабомъ свѣтѣ. Больтъ хотѣлъ было поднять крышку, я отступилъ назадъ: ему показалось, будто мертвая пошевелилась. Еслибъ дозволяло время, подумалъ онѣ, то гораздо лучше было бы взять что нибудь изъ другихъ гробовъ. Время изгладило уже всѣ отличія человѣчества на сихъ муміяхъ! Почему изъ Египта привозятъ муміи безъ всякаго угрызенія совѣсти и безъ страха? Потому что вѣки уничтожаютъ права мертвыхъ на почтительностъ живыхъ къ ихъ трупамъ. Но ето хрістіане, думалъ онъ далѣе, ето мои братья и друзья по вѣрѣ. Самые даже Египтяне, какъ сказываютъ, воздавали отличную почестъ своимъ гробницамъ, они открывали гробы, но неприятельскіе. -- Боязнь и отвращеніе отъ сего опаснаго мѣста заставили Больта скорѣе рѣшиться. Ему показалось, что легче открыть гробѣ недавно умершей гжи фонѣ Адохтъ, нежели другихъ покойниковъ; однакожъ онъ обманулся: стекольныя оконницы были весьма узки, и притомъ защищены снутри желѣзною проволокой. Надлежало снаружи поднять крышу. При самомъ началѣ опыта раздался трескъ, и холодной потъ выступилъ на лицѣ нерчастнаго. Сей звукъ совершенно удостовѣрилъ его, что онѣ есть святотатецъ. Дотолѣ наводили на него ужасъ только окружающіе предметы, a теперь онъ самъ себя началѣ страшиться, и состояніе его было таково, что онъ точно оставилъ бы все, если бы вдругъ не отперся замокъ отъ надавленной имъ пружины. Больтъ поспѣшно озирается, какъ будто желая узнать, нѣтъ ли тамъ свидѣтеля его преступленія; потомъ падаетъ на колѣна, поднимаетъ руки и говоритъ со вздохомъ: прости меня, умершая праведница! Ты неимѣешь нужды въ сихъ украшеніяхъ, изъ которыхъ одинъ камень можетъ осчастливить цѣлое семейство! -- И ему кажется, будто лице мертвой при сихъ словахъ его ласково улыбнулось. Ободряется, беретѣ ея руку, хочетъ взять одно изъ драгоцѣнныхъ колецъ.... и поражается неизѣяснимымъ ужасомъ, почувствовавши, что мертвая холодными своими перстами крѣпко сжимаетъ его руку. Онѣ вскрикиваетъ, вырывается, оставляетъ фонарь, бѣжитъ черезъ мрачный корридоръ обратно въ церковь и вышелъ бы изъ нее скоро, еслибъ не забылъ о лежащемъ среди храма такъ называемомъ чортовомъ камнѣ, который, какъ говоритъ преданіе, былъ вброшенъ сквозь сводъ злымъ духомъ.