Несчастный Больтъ шелъ прямо на етотъ камень, между тѣмъ какъ на башнѣ било полночь; онѣ спотыкнулся и упалъ на землю въ безпамятствѣ. Пришедши въ себя и удостовѣрившись, что никто его не преслѣдуетъ, онъ побѣжалѣ прямо къ дому Бургомистра. Вся душа его наполнена была мыслію о содѣянномъ беззаконіи, и онъ не видѣлъ никакого другаго средства избавиться отъ мщенія мертвыхъ, какъ признавшись въ своемъ преступленіи.
Долго стучался онъ, пока не отворили ему двери. Всѣ служащіе въ домѣ спали; только огорченный Адохтъ не смыкалъ глазѣ, и сидѣлъ одинъ на томъ самомъ канапе, на которомъ часто сиживалъ съ любезною своею Рейхмутъ. На стѣнѣ висѣлъ портретъ ея. Безмолвно смотрѣлъ онъ на образѣ незабвенной супруги, облокотившись и поддерживая лице свое рукою. Стукъ y воротъ заставилъ его выдти изъ мечтательнаго, горестнаго забвенія. Открывъ окно, онъ спрашиваетъ: Кто здѣсь? -- "Ахъ, высокопочтенный господинъ Бургомистръ! ето я!" -- Да ты кто? -- "Петръ Больтъ, погребатель мертвыхъ при Соборѣ Св. Петра. Я имѣю нужду обѣявить вамъ, высокопочтенный господинъ, о весьма важномъ дѣлѣ." Очень естественно соединенныя понятія о покойницѣ, о погребателѣ той самой церкви, въ которой она положена и о весьма важномъ дѣлѣ возбуждали въ немъ нетерпѣливое любопытство. Онѣ беретъ восковую свѣчу, идетъ внизъ, самъ отворяетъ двери и спрашиваетъ Больта: что ты мнѣ скажешь? Но лишь только дверь снова затворилась, несчастный упалъ къ ногамъ Бургомистра, признался въ своемъ преступленіи, и объяснилъ все, что случилось въ церкви. Адохтъ слушалъ съ удивленіемъ; сердился, и въ то же время чувствовалъ состраданіе. Онъ строго приказалъ Больту никому не открывать етой тайны, ежели хочетъ предохранить себя отъ величайшаго несчастія. Между тѣмъ онѣ вознамѣрился тотчасъ идти съ Больтомъ въ церковь и лично освидѣтельствовать состояніе дѣла. Но погребатель рѣшительно отказался. "Лучше велите меня вести на мѣсто казни!" говорилъ несчастный: "нѣтѣ, не пойду въ другой разъ нарушать тишину мертвыхъ!" Адохтъ горѣлъ нетерпѣніемъ идти въ церковь; съ одной стороны искра надежды вновь затлилась въ его сердцѣ, съ другой трогало его состояніе погребателя. Больтъ съ трепетнымъ движеніемъ говорилъ о больной женѣ своей, о новорожденномъ дитяти, о безпомощной бѣдности; въ глазахъ его было такое отчаяніе, на лицѣ такая смертная блѣдность, что онѣ самъ казался могильнымъ привидѣніемъ. Бургомистрѣ совѣтовалъ ему успокоиться, приказывалъ хранить тайну, далъ нѣсколько денегъ на необходимыя потребности и велѣлъ идти къ больной родильницѣ.
Потомъ Адохтѣ кликнулъ къ себѣ стараго служителя. "Боишься ли ты мертвыхъ, Иванъ?"-- Нѣтъ, милостивый господинъ, они нестолько опасны, какъ живые. -- "Однакожѣ, рѣшился ли бы ты пойти ночью, на примѣръ, въ соборную церковь?" -- Если за дѣломъ, могу рѣшиться; a иначе нѣтъѣ. Какъ смѣю безъ дѣла идти ночью въ храмѣ Божій? -- "Вѣришь ля ты, Иванъ, что есть привидѣнія." -- Вѣрю. -- "И боишься ихъ." -- Нѣтъ; я уповаю на Господа Бога; Онѣ всесильный нашъ защитникъ! -- "Хочешь ли теперь же идти со мною въ церковь? Мнѣ привидѣлось во снѣ нѣчто удивительное. Казалось мнѣ, будто покойная жена моя стояла на соборной колокольнѣ и звала меня къ себѣ въ церковь." -- О! вѣрно былъ здѣсь Петрѣ Больтъ, и онъ-то вселилъ въ васъ такія странныя мысли. Погребателямъ обыкновенно видятся мертвецы и страшилища. -- "Возьми фонарь, Иванъ, молчи и ступай за мною. Я приказываю." -- О! когда вы приказываете, то я долженъ повиноваться. Вы мой господинъ и начальникъ. -- Въ ту минуту Иванъ зажигаетъ свѣчку и идетъ за Бургомистромъ.
Адохтъ вошелъ уже въ церковь; но слуга, которой долженъ бы для освѣщенія дороги идти впереди, нѣсколько отсталъ отъ господина, будучи удерживаемъ нерѣшимостію и сомнѣніями. При самомъ входѣ остановился онѣ у золотыхъ жезловъ, ежегодно умножаемыхъ для показанія числа лѣтъ владѣющаго Государя. -- Ето весьма хорошее заведеніе, говорилъ Иванъ: "лишь взглянешь на жезлы, то и знаешь, сколько лѣтъ пресвѣтлѣйшій Курфирстъ управляетъ нами, грѣшными своими подданными". Надгробные памятники опять остановили боязливаго Ивана, которой просилъ Бургомистра изъяснить ему надписи, хотя онѣ часто бывалъ въ церкви и безъ сомнѣнія уже прежде все видѣлъ.
Адохтъ отвѣчалъ коротко на запросы честнаго служителя. Такимъ образомъ они шли далѣе, и уже находились противъ даннаго жертвенника. Тутъ Иванъ вдругъ остановился и -- ни съ мѣста. "Иванъ! съ тобою потеряешь все терпѣніе!" закричалъ Бургомистръ, у котораго сердце билось отъ мучительнаго ожиданія: -- "ступай далѣе!"-- Ангелы Божіи, помогите мнѣ! -- говорилъ Иванъ трепещущимъ голосомъ, стуча зубами, и искалъ y пояса своихъ четокъ. "Ну, что такое?" -- Развѣ невидите, высокопочтенный Бургомистръ? кто тамъ сидитъ? -- "Гдѣ?" -- Боже, отпусти грѣхѣ мой! Вотъ, въ черной, длинной мантіи -- -- госпожа ваша супруга -- -- сидитъ у олтаря -- -- пьетъ изъ серебрянаго сосуда! -- Иванѣ направилъ свѣтъ фонаря на привидѣніе, и все сказанное имъ было справедливо! самъ Адохтъ испугался. "Рейхмутъ!" воскликнулъ онъ; "именемъ Іисуса Христа заклинаю тебя: ты ли ето сама, или тѣнь твоя?" -- Ахъ! -- отвѣтствуетѣ слабый голосъ: -- вы положили меня во гробѣ живую. Ето вино нѣсколько меня подкрѣпило. Ко мнѣ, любезный Адохтъ! -- и Адохтъ бросился къ олтарю и принялъ въ объятія свою любезную, всеблагимъ Промысломъ возвращенную ему супругу.
Послѣ того, какъ Больтъ побѣжалъ изъ церкви, пробудившаяся отъ мнимой смерти Рейхмутъ провела нѣсколько минутъ неизъяснимо ужасныхъ. Еще не опамятовавшись движеніемъ руки своей она опрокинула оставленный въ придѣлѣ фонарь, и свѣча погасла. Незная, гдѣ находится, она стала вокругъ себя ощупывать руками. Вмѣсто теплаго одѣяла находитъ себя обернутою въ тонкую шелковую матерію; кладетъ руку на голову, ощупываетъ уборѣ изъ золота, и все еще незнаетъ, что съ нею происходитъ; продолжая свои изысканія, она ощутила, что лежитъ въ узкомъ ящикѣ. ГІоказался мѣсяцъ изъ за снѣжныхъ облаковъ и лучи его проникли сквозь небольшое окно въ Погребъ; тутъ Рейхмутъ съ ужасомъ увидѣла, гдѣ она находится, поднялась съ одра и вопль ея раздался подѣ сводомъ. Ей представлялись страшныя мысли: погребена живою -- должна умереть съ голоду и жажды -- послѣдніе части жизни своей провести среди отвратительныхъ труповъ! Она знала, что крика ея ка верху не услышатъ; окно въ стѣнѣ очень высоко отъ помоста, a на дворѣ мимо его никто неходитъ по отдаленности отъ дороги. Какъ надѣяться, что скоро придутъ, въ сіе обиталище мертвыхъ? и бѣдная Рейхмутъ ломала руки съ отчаянія. Съ трепетомъ смотрѣла она то на бѣлые оловяные гробы, то на черныя задымленныя стѣны. Здѣсь вознамѣрилась она желѣзнымъ гвоздемъ начертать исторію послѣднихъ своихъ страданій, и въ етой мысли находила единственную отраду при мучительномъ ожиданіи неизбѣжной смерти. Между тѣмъ холодъ и ужасъ распросгараняли ознобъ по ея членамъ. Ощущая дѣйствіе онаго, Рейхмутъ искала, во что могла бы закутаться, и нашла черное сукно, которое постлано было на одрѣ, употребленномъ для ея перенесенія. Она обернулась сукномъ, и нѣсколько согрѣвшись, ощутила въ себѣ новыя силы. Тогда упала на колѣна противъ окна, пропускавшаго ясный свѣтъ мѣсяца, и съ горячимъ усердіемъ воскликнула: "Пресвятая Матерь Божія! спаси меня!" Послѣ краткой молитвы идетъ къ дверямъ, съ намѣреніемъ употребитъ весь остатокъ силы на то; чтобы отсунуть большую покрытую ржавчиной задвижку. Какъ же обрадовалась она, примѣтивши, что дверь только притворена, a не заперта! Пошла впередъ скорыми шагами; но едва могла дойти до главнаго жертвенника. Тутъ почувствовала она смертный холодъ, всѣ кости ея пронкшій, и съ трепетомъ предвидѣла вовсе безрамятство; но къ счастію вспомнила, что священникъ ставитъ церковное вино позади жертвенника, и нашла въ серебряномъ сосудѣ вина столько, сколько нужно было для подкрѣпленія силъ ея. Не всякой съ такимъ благоговѣвіемъ приближается къ святымъ Таинамъ, съ какимъ она принимала въ себя подкрѣпляющую влагу, по дѣйствію коей жизнь примѣтнымъ образомъ разливалась по ея жиламъ.
Адохтъ, сдѣлавъ нужныя распоряженія, со всею осторожностію перенесъ больную въ домѣ свой. Ему очень легко было скрыть истинную причину избавленія своей супруги. Сколь велика была его радость, когда на другой день врачь увѣрялъ его, что опасный кризисъ кончился, и что совсѣмъ ничего неосталось бояться вразсужденіи жизни гжи Адохтъ! Онѣ не могъ сердиться на Больта, котораго столь извинительныя, по его мнѣнію, причины заставили отважиться на преступленіе. Но Больтъ былъ для себя гораздо болѣе строгимъ судьею, и самъ отказался отъ своей должности. Рейхмутъ взяла на себя попеченіе о родильницѣ, a Бургомистръ о ея мужѣ, и оба принимали новорожденное дитя изъ купѣли. Какимъ чувствомъ исполнилось сердце гжи Адохтъ, когда, спустя двѣ недѣли послѣ ея избавленія, въ прекрасный лѣтній полдень со всею торжественностію принимала къ себѣ на руки здороваго мальчика при громкихъ звукахъ органовъ, въ присутствіи всѣхъ жителей города! Они благодарили милосердіе Промысла и положивъ въ сердцѣ своемъ призрѣть младенца, коего бѣдственное рожденіе спасло г-жу Адохтъ, отъ ужасной смерти. Такимъ образомъ печальный обрядѣ погребенія нечаянно превратился въ радостное пиршество. Трубы и литавры во весь день неумолкали, a Бургомистръ Адохтъ не только не пожалѣлъ стараго вина Реинскаго, но даже выставилъ на площади огромную бочку онаго для народа. Всѣ пили за здоровье его супруги и привѣтствовали высокопочтеннаго Бургомистра многократными поздравленіями.
Изѣ Mogenblatt. Д
"Вѣстникъ Европы", No 8, 1816