Я поклонился человеку, который с душевным трепетом возвратил мне все счастье моей жизни. Он своим поступком, составлявшим такую муку его собственной жизни, увенчал мою мечту надеждой чести и славы в будущем.
Я обнял его как друга, как брата.
И у нас обоих навернулись слезы - у него от раскаяния и прощения, у меня - от благодарности и радужной перспективы, предстоявшей тому, чему не суждено пропасть... Заплакал и маленький Афонька - оттого, что я положил игрушку в свой карман. Я утешал его тем, что обещал купить ему сотню яблоков всех цветов.
-- За одно - сто!..
-- Но это не прельстило парнишку, - от моего обещания сама игрушка в его глазах еще более выросла в своем значении и стала дороже, лишение ее - важнее, горе- неутешнее, слезы - неудержимее.
И меня испугала странная моя мечта, доколь казавшаяся великой, чистой, святой, - страшная мечта обратить игрушку в предмет культа. Я только теперь понял, что я хотел готовить будущему, какое ужасное наследство... Если сейчас даже у малоосмысленного Афоньки такое горе, то что будет потом, когда игрушка станет талисманом и не у ребят, а у больших с их большими силами, страстями и холодным неразборчивым эгоизмом? Что, если она обратится в высокое, почитаемое, обожаемое, чародейственное? Какую бездну зла, какое море слез она внесет, какою кровью зальет всю поэзию обстоятельств, могущих сначала заиграть на мистических струнках доверчивого человечества неземной музыкой!
Я испугался своей мечты.
Нет уж, пусть лучше один Афонька играет моим яблоком, и пусть игрушка не обращается ни во что другое; а если она несет с собой счастие, то на него имеют право те, которые сделали ее долговечною - своей любовью, терпением, молчанием.
И я отказался от своего заветного яблока в пользу Афони и его потомства, как это ни тяжело, ни горько было мне самому.
И я снова услышал беззаботный прежний, тот же самый и оттуда же из оврага, словно мой же собственный - крик: