О. Сосипатръ соображалъ, что произойдетъ, если оба дѣла будутъ пущены въ ходъ, кому больше достанется: о. Аполлону или о. Николаю? У о. Аполлона дѣло много серьезнѣе, можно завинить его въ самоуправствѣ, можно разорить его, но, въ концѣ концовъ -- кто знаетъ?-- вдругъ какъ оно обернется другимъ концомъ? Вѣдь самая подкладка дѣла въ сущности такова, что охулить ее нельзя никоимъ образомъ. Церковное благолѣпіе одна изъ главныхъ обязанностей священника и за это о. Аполлона даже упрекнуть нельзя. А вся его вина только въ томъ, что онъ неопытенъ, не знаетъ формы дѣла. Смутно о. Сосипатръ чувствовалъ, что начальство можетъ обратить преимущественное вниманіе на это обстоятельство: а куда, спросятъ, самъ благочинный смотрѣлъ? на что онъ поставленъ? Благочинный долженъ благовременно предупреждать и не позволять разыграться безпорядкамъ. Пожалуй, усмотрятъ недостатокъ бдительности за молодыми священниками, отсутствіе надлежащаго руководства и прочее подобное.
-- Тоже вѣдь она, Консисторія Ивановна... иной разъ мать, а другой -- и мачиха... У нея и такъ, и этакъ выходитъ, одно и то же дѣло -- и орелъ, и рѣшотка... Такъ что о. Аполлона, пожалуй, монастыремъ и не замараешь, много-много переведутъ въ другой приходъ. Но что касается о. Николая, зятя, то тутъ вѣрнѣйшая отсидка въ монастырѣ: попу танцовать не полагается и тутъ ни въ чемъ не найдешь извиненія... А преосвященный теперь строгій, выметаетъ соръ изъ епархіи, страшно взыскиваетъ за все -- за водку, картежную игру и даже за табакъ. Каѳедральные протопопы на что такіе важные и самостоятельные, но и ихъ скрутилъ, отучилъ отъ куренья, небось, теперь курятъ, да оглядываются, бороду и усы одеколономъ обливаютъ постоянно, чтобы не пахло, а сигары совсѣмъ бросили, какъ пришлось завести новыя рясы вмѣсто старыхъ, насквозь продушенныхъ сигарнымъ духомъ... А тутъ, какъ доложатъ ему, владыкѣ преосвященному, что есть попъ, который танцуетъ, такъ онъ руками разведетъ и воскликнетъ: "Этого еще недоставало -- плясуна-то?!" И такъ накажетъ нашего зятя, что ой-ой! Свіетъ яко кожу! И не только въ монастырь засадитъ, а, пожалуй, во дьячки сведетъ, въ скверный приходъ переведетъ, запишетъ въ свой кондуитъ, и ужъ никогда о. Николаю не подняться во мнѣніи начальства, во вѣки вѣчные... Награда-ли какая, должность почетная -- всегда скажутъ: "Плясуну-то?"
-- Ахъ, какъ же это?-- вздыхалъ о. Сосипатръ.
-- Какъ угодно.-- О. Ардальонъ едва сдерживалъ улыбку.
Вошла Евпраксія Андреевна и, узнавши въ чемъ дѣло, разразилась градомъ упрековъ по адресу отсутствовавшаго зятя:
-- Вотъ вѣдь мошенникъ! Говорила я ему, сколько разъ пилила: "Эй, о. Николай, не хорошо!" Нѣтъ, неймется дураку. Какъ только попало ему въ голову, да услышитъ музыку, такъ у него ноги ходуномъ и заходятъ, такъ его сейчасъ все равно кто за колѣнки дергаетъ, точно бѣсъ у него въ пяткахъ сидитъ, равнодушно не можетъ слышать гармонь... Не попъ, а лошадь полковая, прости Господи! Одно горе... Несчастная Наташенька -- польстилась на что! То ли дѣло вотъ зять у о. Романа, скромный, зря не болтаетъ, пьетъ мало, дѣломъ занимается. Онъ сначала тоже сваталъ нашу Наташу, а та, дура, увлеклась этимъ дуроплясомъ: ни за кого, говоритъ, не пойду, только за Колю Гусева. Ревѣла, брыкалась, по полу кубаремъ каталась... Какъ же! Первый кавалеръ былъ въ семинаріи, женихъ завидный, всѣмъ эпархіалкамъ головы вертѣлъ, такъ бывало и снуютъ около него: "Николай Иванычъ! Николай Иванычъ!" А онъ вонъ какъ показалъ себя, Николай-то Иванычъ, хуже-то и нельзя. Теперь и болѣй сердцемъ за дочь, да распинайся за этакого охальника... Эхъ, горе родительское, никто-то его не пойметъ!
Огорченіе матушки было настолько искренно, что вначалѣ улыбавшійся было этой тещиной тирадѣ о. Ардальонъ подъ конецъ смолкъ и произнесъ въ утѣшеніе:
-- Ну что вы, Евпраксія Андреевна, такъ себя разстраиваете? Можетъ, и обойдется какъ-нибудь.
-- Да-а, обойдется!-- всхлипывала благочинниха -- Вотъ она -- бумага-то, вижу сама, написана ужъ...-- И она поглядѣла съ такимъ озлобленіемъ на четкую каллиграфію о. Романа, словно проглотить ее хотѣла, но отъ сознанія безсилія у нея даже слеза брызнула и скатилась на эту бумагу.
-- Да вѣдь не послано еще, время не опоздано, можно и того...-- говорилъ о. Ардальонъ.