-- Самъ не захотѣлъ, некогда, дѣла много и безъ того.
-- Коли не быть, извѣстно, у него вездѣ дѣла. Не знай, какъ теперь, а въ прежнія времена, когда я по деревнямъ съ алмазомъ хаживалъ, стекла вставлялъ, дѣла съ благочиннымъ каждый годъ водилъ, да не я одинъ -- бывало, это, на ярмаркѣ, на Жадовской, всѣ стекольщики, сколько есть по округѣ, человѣкъ пятьдесятъ соберемся и ждемъ его. А онъ въ гостиницѣ... то у него одинъ купецъ побываетъ, то другой, до полдёнъ изъ номера не показывается. Ну, потомъ выдетъ и къ намъ, съ балкона смотритъ поверхъ головъ:-- "Чего вамъ?"
-- "Стекла, молъ, батюшка.-- По старому? -- По старому".
-- "Ну, ладно, идите въ корпуса къ Бахметеву, я слѣдомъ...-- Ящиковъ сто, бывало, закажетъ и тутъ же при насъ на прилавокъ денежки чистоганомъ выложитъ не одну тысячу. Вотъ вѣдь какой! Потомъ и одѣляетъ насъ:-- Тебѣ, Листратъ, сколько? -- два, молъ, ящика.-- Ладно, бери. А тебѣ, Гаврила? -- одинъ.-- Ладно, бери. А тебѣ, Петруха? -- Пять.-- А что такъ много? -- На три алмаза.-- А, бери". И такъ всѣмъ... Деньги передъ слѣдующей ярмаркой платить, а векселей никакихъ... на совѣсть. Богу помолимся, за руку подержимся, вотъ те и вся росписка!
-- Въ долгъ, значитъ, давалъ.
-- Да, выручалъ.
-- Вамъ и отлично.
-- Обоюдно. Ему еще лучше. Отъ завода ему уступка большая на такую партію, да и намъ это самое стекло за подожданье обходилось рублей въ полсотни ящикъ. А возьми на готовыя въ лавкѣ -- двадцать пять!
-- Что-то ужъ больно много,-- не повѣрилъ Началовъ.
-- Для кого много, а ему ничего. Да и намъ что? купцу-ли, попу-ли платить -- одна сласть, съ попомъ-то еще какъ-то способнѣе, на совѣсть, а купцы все на росписки. Грамотѣ мы ничего не внаемъ, что захотятъ, то и напишутъ. Разорялись даже отъ ихнихъ записей. Ну, съ благочиннымъ этого не бывало. Велась у него особая для насъ, для стекольщиковъ, книжка такая, и въ ней супротивъ каждаго была порожняя страничка, туда онъ все и записывалъ для памяти, сколько кому дано, и въ какое число сколь уплачено. Намъ эта книжечка больно знакома, стеклянной мы ее звали, въ малиновой кожѣ; какъ что въ ей записано, то ужъ вѣрно... Да, вотъ какъ жили,-- вздохнулъ Листратъ и еще понюхалъ изъ тавлинки.