-- Да вотъ, крестная, я того... хочу жениться на Глафирѣ Кирилловнѣ.
-- А ужъ съ этимъ дѣломъ, голубь, обращайся къ ея матери.
-- Ахъ... да бишь... тетенька... то есть Ѳекла Григорьевна...
Слова застряли у него въ горлѣ.
Мать Глаши вмѣсто всякихъ словъ бросилась къ Ивану Петровичу, обняла его и прослезилась; потомъ стала цѣловать дочь. Слезы душили ее, она не могла говорить. Все пережитое за долгую вдовью жизнь горе мгновенно всколыхнулось, чтобы забыться навсегда, и эта первая чистая, искренняя радость сдавила ея изнывшее сердце до жгучей сладости. И когда она, наконецъ, пришла въ себя и увѣрилась, что это не сонъ, а дѣйствительность, все ея существо озарилось. Всѣ заразились ея чувствомъ,-- всѣмъ стало и легко, и свѣтло, и тепло.
-- Ну, совѣтъ да любовь, дѣти...-- проговорила за сестру Анна Григорьевна.-- Поцѣлуйтесь! -- сказала она жениху, указывая головой на Глашу...-- Какъ, однако, плохо... Развѣ такъ невѣсту цѣлуютъ? Видно, что практики не было...-- Глаша зардѣлась, какъ кумачъ, краснѣлъ и Иванъ Петровичъ до затылка.-- А теперь идите опять въ садъ, пока попъ не проснется.
Спускаясь съ террасы, Иванъ Петровичъ случайно дотронулся рукой до Глашиной руки и ужъ не выпускалъ ее потомъ... Чрезъ нѣсколько минутъ Лиза съ котенкомъ прибѣжала въ комнату и наивно сообщила старушкамъ, что дядя Ваня то-и-дѣло цѣлуетъ тетю Глашу и такъ крѣпко, такъ крѣпко -- вотъ какъ! -- и она показала на котенкѣ, какъ именно.
"До молитвы-то не надо бы такъ",-- мелькнуло въ головѣ у матери, но Анна Григорьевна усадила возлѣ себя Лизу и сказала:
-- Такъ и надо, а ты имъ не мѣшай, егоза!
Черезъ часъ появился о. Никандръ, отлично выспавшійся и послѣ умыванія холодной водой такой бодрый, свѣжій, цвѣтущій, съ нѣгой во всемъ тѣлѣ, члены коего, видимо, еще дремали, досыпая. Онъ позѣвывалъ, потягивался и сладко покрякивалъ. Когда ему объявили новость, о. Никандръ съ нѣкоторою хриплостью въ голосѣ сказалъ: