-- Давно бы такъ...-- сказалъ о. Кириллъ, одобривъ удвоенный пріемъ хинной, сдѣланный податнымъ инспекторомъ. Но и духовные, въ свою очередь, стали поспѣшать, такъ что земскій долженъ былъ сознаться:
-- За вами, отцы, не угоняешься, вы какъ-то всегда впереди...
-- Хо-хо-хо!-- громыхало въ воздухѣ.
Обѣдъ прошелъ весело и шумно. Отцы помолились и перецѣловались съ хозяевами. Свѣтскіе сумѣли такъ низко поклониться и такъ тонко пожать руку хозяйкѣ, что отцы, знающіе по опыту всѣ роды поклоновъ отъ самыхъ малыхъ до земныхъ включительно, невольно позавидовали изяществу станового, мелодично зазвенѣвшаго шпорами.
-- Собака, какъ расшаркнулся!.. Ну, и кавалеръ, чортъ его дери...-- шепталъ о. Кириллъ, не сводя глазъ со шпоръ станового:
-- Какъ это у васъ колесики-то на сапогахъ...
-- А что?-- испуганно оглянулся становой на свои ноги.
-- Вертятся, то есть, хочу сказать.
-- Гм...-- Становой счелъ себя задѣтымъ и отошелъ въ сторону, соображая, какъ-бы поостроумнѣе сказать попу что-нибудь насчетъ рясы или волосъ. Но ничего не приходило въ голову...
Всѣ вышли на балконъ и здѣсь, на чистомъ воздухѣ, послѣ прекраснаго обѣда, снова ощутили въ себѣ присутствіе серьезныхъ темъ, глубокихъ вопросовъ, возвышенныхъ идей. При этомъ самое Суслино казалось уже не такимъ печальнымъ, какъ до обѣда. Отцы говорили, что въ Суслинѣ жить можно, потому что мордва народъ добрый и насчетъ руги -- куда лучше русскихъ. Поповскій садъ благоуханіемъ душистой сирени усиливалъ пріятное настроеніе. Около церковной сторожки видны были двѣ ветлы, куда, какъ обезьянки, залѣзли мордвинята въ бѣлыхъ рубашонкахъ и оттуда орали во всю глотку: