-- Ну, чего стесняться, договаривайте: "сумасшедшим", что ли?
-- Да! -- вырвалось раздражение у Лагунова, и он открыто взглянул на меня. -- Везёт им в супружестве, -- договорил он, как будто с завистью.
-- Доктор, я вижу, вы вносите в разговор какой-то личный мотив.
-- Да, голубчик... Я люблю одну женщину, которая любит не меня, но одного "тронутого" человека, кандидата на то место, откуда вы сейчас ушли... Ну, да это слишком тяжёлая история. -- Лагунов ломал свои руки. -- И мы не обо мне говорим, а о вас, мой дорогой пациент. Ну, прощайте, всего хорошего. -- И он крепко жал мою руку, обнял и поцеловал меня, договаривая: -- Пишите мне, как устроитесь.
* * *
11-го января 1899 года. И третий момент вспомнился. Вот я перевёлся в другой город, в противоположный конец России, с жаркого юга на холодный север, за тысячи вёрст... Это надо было для личного спокойствия -- жить подальше от тяжёлых воспоминаний.
Однако, как далеко ни будь, догонят тебя люди, и именно те, кому ты совсем не нужен и которые тебе совсем не нужны. Когда я приехал в А., там уже знали, что приехал инспектор -- "прямо из сумасшедшего дома". Жутко было первое время чувствовать на себе вопросительно-изумлённые взоры "первого лица" в учебном заведении, косые взгляды сослуживцев и какую-то боязнь и замкнутость со стороны недоверчивых воспитанников. Тяжело было; ой, как тяжело! Но сердечность, присущая моему характеру и проникавшая все мои отношения к людям, несмотря ни на что, не замедлила произвести своё действие. Мои глаза, наверное, просили, молили: "Люди-братья, забудьте прошлое и берите меня таким, каков я есть, каким быть хочу и могу... К чему прошлое? К чему воспоминания? Неужели у вас всё так безупречно, чисто позади?.." Лёд был сломан... Задета была в людях человечность, и они охотно вычёркивали из своей памяти клеймо лечебницы, попавшее сторонкой и в формулярный мой список. Пятно бледнело по мере того, как более и более приходилось обрисовываться своими действиями мне, больше всех тяготившемуся своим прошлым, старавшемуся усилиями своей воли сохраните в себе только здоровое, свежее, и только одно это воплотить в жизнь. Я неотступно сторожил за собой, подавляя всякий эффект, держал себя в тугих вожжах, ни на минуту не выпуская из головы мысли о том, что всякая экстраординарность в моих поступках и мнениях будет другими понята как симптом душевного расстройства, и, главное, повредит другим.
Привычка следить за каждым своим шагом развила во мне необычайную чуткость, проницательность. Я читал на лицах окружающих их мысли и с вероятностью предугадывал возможные и невозможные комбинации человеческих отношений, создававшихся обстоятельствами, в которых старался избегнуть для себя двусмысленных, смешных, критических и вообще неудобных положений. Мало-помалу я отвоевал себе репутацию делового, тактичного педагога. Вокруг меня создавалась атмосфера серьёзного, вдумчивого отношения к делу и вопросам жизни, хотя я не навязывался со своими мнениями другим. Молчаливо и единодушно все щадили чуткое самолюбие молодого инспектора... И случилось то, что редко, впрочем, бывает.
-- А правда ли, что ваш инспектор того... немного здесь повреждён? -- спрашивали иногда директора, но тот отвечал:
-- Пустяки! Похворал немножко... Что же тут особенного? Нервы... Знаете, педагогическая сфера так их взвинчивает, что никто за себя не поручится, -- ныне здоров, а завтра готов. Что же касается Петра Васильевича, то дай Бог всякому такого здоровья и тела, и духа.