-- Да, конечно... Вы не ведёте никаких знакомств, нигде не бываете, не участвуете ни в концертах, ни в спектаклях, не говоря уж о клубе, которого вы принципиально избегаете. Живёте замкнуто. Смотрите! -- директорша лукаво грозила толстеньким пальчиком, на котором светился брильянт. -- Молодость один раз бывает в жизни. А у нас такая наружность, голос чудный и... это степное очарование!.. -- Серафима Люциановна мягко коснулась копны моих густых чёрных волос. -- Потом будете жалеть.
-- Нет, Серафима Люциановна, я вполне довольна моей жизнью. У меня есть муж и ребёнок, я их безгранично люблю. А потом -- какое-никакое -- всё-таки хозяйство. И, право, у меня нет времени для других.
Ах, это не только вообще отрицание ухаживания, но и колкость!.. Намёк, кажется, по адресу рыжего англичанина, вечного спутника Серафимы Люциановны во всех её выездах в места дела и безделья, и удовольствий!..
"Вот какая! Из молодых да ранняя -- наша инспекторша! Сразу и шпилька... Ну, постой!.." -- дрожало у директорши где-то за туго стянутым корсетом, выжимавшим естественную краску на перепудренном лице.
-- Но, Надежда Павловна, всё-таки я должна сказать вам, что ваш замкнутый образ жизни даёт повод в обществе к разным толкам.
-- К толкам? -- Мне к сердцу прихлынула кровь, лицо побледнело, и я точно увидела перед собою тонкую, острую иглу, выдвигающуюся у собеседницы с кончика языка между двух зубов, где выпал третий.
-- Конечно, Пётр Васильевич прекраснейший человек, умный, симпатичный, все его так любят, и мой муж особенно. Но не забудьте, милая Надежда Павловна, что Пётр Васильевич одно время до приезда сюда был очень болен... Нервами... лечился, кажется, целый год... в какой-то клинике, где, впрочем, редко выздоравливают. Конечно, это не сумасшедший дом, где бывают умалишённые. Это клиника, говорю я!.. Ну, конечно, клиника! Ещё бы сумасшедший дом!
Я почувствовала, что мои "степные" волосы приподнимаются и становятся выше буклей самой директорши.
-- Как? -- только могла я вскрикнуть, придавливая свою причёску.
-- А разве вы не знаете?