Ах, улыбка Серафимы Люциановны -- где же ей быть?.. Там на болоте среди хвороста, где змеи ползают, но только не на её лице, знакомом с массажем, вазелином и прочими прелестями дамской уборной.
-- Однако, Пётр Васильевич, хитрый муж и умный несомненно. Вы его бойтесь... Такую вещь суметь скрыть от жены целых три года!.. Это редкость, как хотите, редкость в семейной жизни.
-- Нет, я всё знаю! -- заговорила я с жаром и ничуть не испугалась первой своей лжи за всё время жизни с мужем. Я решительно ничего такого не слыхала от мужа. Познакомилась я с ним совсем не в А., а под Москвой, куда приезжал Пётр Васильевич на дачу, и ничего не знала о его прошлом. Но признаться в совершенном неведении у меня не было сил, это было слишком обидно для общего нашего самолюбия: мужа и жены.
-- Ну, так чего же вы? -- уже с ехидной откровенностью улыбнулась директорша и обнаружила красную гуттаперчу во рту. -- Сами знаете, и должны беречь и беречься. Одиночество и замкнутость -- плохие друзья, уверяю вас... Разнообразие, разнообразие, душечка, вот что надо в вашем положении, побольше впечатлений! Это спасёт от подозрений и от... меланхолии.
"Меланхолии!"... И болезнь его назвала. И это другим известно, а мне, жене -- почему это от меня скрыто?
Боялся он? Боялся, что я не пошла бы за него замуж, если бы знала об этом наперёд?
Но, бедный! Напрасно. Я всё равно пошла бы. Я полюбила твою душу, светлую, чистую, благородную. Ничто не могло остановить, даже очевидная смерть на другой день после свадьбы.
И зачем ты скрыл? Зачем?
Обманул?
Нет. Ты не мог обмануть.