-- Так много -- к чему? Дайте мне только шесть рублей... И тут роковое число! Доехать только до Соловок. Оттуда я уж никуда не поеду... Теперь мне не хочется жить ни среди здоровых, ни среди больных. Буду жить там, где какая-то особая жизнь, третья -- что ли, как её назвать. Та жизнь, откуда никуда не тянет и где на свою и на чужую жизнь можно смотреть, как на телеграфные столбы, которых нечего бояться...

Я подал руку Егору и крепко пожал, потом мне захотелось обнять старика, затем припасть к его груди и заплакать в его объятиях, и, наконец, я не стал стыдиться ни своих слёз, ни слов:

-- Прощай, Горацио. Ну, когда со мной повторится "это", я тебя позову, и ты... убей меня...

-- Не посмеет! -- строго и решительно раздалось позади нас. На пороге боковой двери кабинета стояла Надя. -- Что так испугались оба, точно преступники, застигнутые на месте преступления? На чью жизнь покушаетесь? Ах, вы, фантазёры, сбитые с толку... А вы живите, пока живы... Пойдёмте есть пирог. .. Егор-Горацио, вы сегодня мой дорогой гость, а завтра -- камердинер моего мужа. Надеюсь, ничего не будешь иметь против этого, Пётр Васильевич? Я многое слышала из того, что вы между собою говорили, знаю, чем был для тебя Егор, и не позволю оттолкнуть того, кто тебя призвал к жизни.

* * *

11-го января 1899 года. Сегодня Егор ушёл от нас в какой-то монастырь, чтобы, дождавшись в нём навигации, отправиться в Соловки -- он не захотел жить у нас.

А мы остались с женой вдвоём, и Надя сказала:

-- Знаешь, мой друг, нет ничего притягательнее здоровых мыслей и стремлений, когда они вытекают из тронутой, больной души. Тут почти то же, когда видишь протянутые руки утопающего -- невольно свои подаёшь. Люблю я тебя, люблю по-прежнему и даже больше... Безгранично, до безумия... А любовь -- большая сила. Если и она не спасёт, чтС другое может поднять человека? Будем бороться. Наша задача ясна -- не дать власти над нами неумолимым законам жизни, отсрочить их наступление, а для этого надо собрать все силы любви против этого чудовища -- этой чёрствой, чёрной правды жизни -- и идти во имя обманутой, поруганной правды безумия. Будем надеяться на победу через правду честной лжи.

* * *

"Co to bedzie!.." -- были последние слова в рукописи Надымова. А дальше стояла приписка Надежды Павловны: "Мечта мужа -- умереть не от сумасшествия -- исполнилась. Он умер от чахотки, и только за два дня до смерти в нём были безумные порывы. Но так умирают, кажется, многие чахоточные, не имевшие в прошлом никакого психоза".