-- Теперь смородины почти не осталось, сказала она; -- теперь я скоро кончу.
-- Я вамъ помогу,-- и Адамъ поднялъ съ земли большую корзину, почти полную ягодъ, и поставилъ подъ кустъ.
Больше ни слова не было сказано, пока они собирали смородину. Сердце Адама было переполнено: онъ не могъ говорить и думалъ, что Гетти знаетъ все, что онъ чувствуетъ. Во всякомъ случаѣ, она не была равнодушна къ его присутствію: она покраснѣла, увидѣвъ его, и потомъ въ ней было что-то особенное, грустное; можетъ быть, это значило, что она любитъ его, такъ какъ это совершенно противорѣчило ея обыкновенной манерѣ, часто производившей на него впечатлѣніе равнодушія. И, кромѣ того, онъ могъ безпрестанно смотрѣть на нее, когда она наклонялась надъ ягодами, и косые лучи вечерняго солнца, пробиваясь сквозь густую листву яблони, нѣжно играли на ея круглой щечкѣ и шейкѣ, какъ будто и они тоже были въ нее влюблены. Для Адама это были минуты, которыхъ человѣкъ не забываетъ до смерти,-- минуты, когда вамъ кажется, что въ женщинѣ, которую вы полюбили первою любовью,-- въ ея словахъ, тонѣ ея голоса, во взглядѣ, въ дрожаніи губъ и рѣсницъ вы подмѣчаете что-то новое,-- когда вамъ вѣрится, что она по крайней мѣрѣ начинаетъ отвѣчать на вашу любовь. Эти признаки почти неуловимы едва замѣтны для уха и глаза,-- вы не могли-бы описать ихъ словами,-- а между тѣмъ вы чувствуете, что въ вашей жизни все измѣнилось, и всѣ ваши тревоги, тоска, томленіе неизвѣстности уступили мѣсто восхитительному забвенію всего на свѣтѣ, кромѣ настоящей минуты. Большая часть нашихъ дѣтскихъ и отроческихъ радостей улетучивается изъ нашей памяти безъ слѣда: мы не можемъ припомнить того блаженнаго чувства, съ какимъ мы прижимались головой къ материнской груди или катались на отцовской спинѣ, когда были дѣтьми. Конечно, всѣ эти радости оставляютъ слѣдъ въ нашей душѣ; она пропитывается ими, пріобрѣтаетъ отъ нихъ свою зрѣлость, какъ пріобрѣтаетъ слива свой сладкій вкусъ и ароматъ отъ солнечнаго свѣта лѣтнихъ дней, давно улетѣвшихъ; но память наша утратила ихъ навѣки,-- мы можемъ только вѣрить въ радости дѣтства. Совсѣмъ не то первый счастливый мигъ первой любви: воспоминаніе о немъ посѣщаетъ насъ до послѣдняго нашего вздоха и всякій разъ приноситъ съ собой глубокій, сладкій трепетъ, въ родѣ того, какой мы ощущаемъ, вдыхая знакомый запахъ цвѣтка, напоминающій намъ счастливую минуту изъ далекаго прошлаго. Это одно изъ тѣхъ воспоминаній, которыя придаютъ особенную глубину нашей нѣжности, которыя питаютъ и поддерживаютъ бѣшенство ревности и доводятъ муки отчаянія до послѣдней степени боли.
Головка Гетти, склонившаяся надъ красными ягодами, косые лучи солнца, пронизывающіе густую завѣсу листвы, впереди длинная перспектива тѣнистаго сада, собственное его волненіе, когда онъ глядѣлъ на нее и вѣрилъ, что она думаетъ о немъ и что имъ незачѣмъ говорить,-- все это Адамъ помнилъ всегда, до послѣдней минуты своей жизни.
А Гетти?-- Вы уже знаете, что Адамъ ошибался: какъ и многіе другіе въ его положеніи, онъ принималъ признаки любви къ другому за любовь къ нему самому. Когда онъ подходилъ незамѣченный ею, она по обыкновенію была вся поглощена мыслью объ Артурѣ, о томъ, когда онъ можетъ вернуться; звукъ всякихъ мужскихъ шаговъ подѣйствовалъ-бы на нее точно такъ-же: она почувствовала-бы, прежде чѣмъ успѣла взглянуть, что это могъ быть Артуръ, и кровь, которая отлила отъ ея щекъ въ первомъ волненіи этого чувства, приxлынyли-бы къ нимъ опять при видѣ всякаго другого человѣка точно такъ-же, какъ при видѣ Адама. въ ней дѣйствительно произошла перемѣна -- въ этомъ Адамъ не ошибся. Тревоги и опасенія первой страсти пересилили въ ней тщеславіе, впервые наполнивъ ея душу тѣмъ чувствомъ безпомощной зависимости отъ другого, которое пробуждаетъ женственность даже въ самой мелкой женской натурѣ и дѣлаетъ ее чувствительной къ добротѣ, не находившей въ ней раньше никакого отклика. Впервые Гетти почувствовала что-то успокоительное для себя въ робкой, но мужественной привязанности къ ней Адама: ей нужно было, что бы къ ней относились съ любовью;-- отсутствіе Артура, эта пустота, безмолвіе, кажущееся равнодушіе были такъ нестерпимы послѣ тѣхъ мгновеній свѣтлаго счастья. Она не боялась, что Адамъ станетъ надоѣдать ей, какъ другіе ея обожатели, влюбленными взглядами и льстивыми рѣчами; онъ былъ всегда такъ сдержанъ съ нею. Она могла безъ всякихъ опасеній наслаждаться сознаніемъ его близости и того, что этотъ сильный, смѣлый человѣкъ любитъ ее. Ей ни на одну минуту не приходило въ голову, что и Адамъ достоинъ сожалѣнія, что и онъ тоже будетъ страдать.
Гетти, какъ мы съ вами знаемъ, была не первая женщина, смягчившаяся къ безнадежно любившему ее человѣку потому, что сама полюбила другого. Это очень старая исторія, но Адамъ ничего не подозрѣвалъ и жадно пилъ сладкую отраву самообмана.
-- Ну, вотъ и довольно, сказала Гетти черезъ нѣсколько минутъ.-- Тетя велѣла оставить немного ягодъ на кустахъ. Теперь я понесу корзинку въ домъ.
-- Какъ хорошо, что я пришелъ, сказалъ Адамъ:-- какъ разъ во-время, чтобъ донести ее за васъ; она слишкомъ тяжела для вашихъ маленькихъ ручекъ.
-- Нѣтъ, я понесла-бы ее обѣими руками.
-- Могу себѣ представить! проговорилъ Адамъ, улыбаясь. Вы ползли-бы до дому три часа, какъ муравей, когда онъ тащитъ гусеницу. Видали вы когда-нибудь, какъ эти крошечные звѣрьки тащутъ вещи вчетверо больше себя?