-- Не въ первый разъ,-- такъ началъ мистеръ Ирвайнъ,-- приходится мнѣ благодарить моихъ прихожанъ за доказательства ихъ добраго ко мнѣ расположенія, но дружескія чувства земляковъ принадлежатъ къ числу такихъ вещей, которыя цѣнятся тѣмъ дороже, чѣмъ онѣ становятся старѣе. Сегодняшнюю нашу встрѣчу мы можемъ съ полнымъ правомъ назвать радостной, ибо когда хорошее чувство взаимной симпатіи достигло, такъ сказать, совершеннолѣтія -- созрѣло, окрѣпло и обѣщаетъ быть прочнымъ,-- этому поистинѣ можно порадоваться; а мои отношенія къ вамъ, какъ ректора къ прихожанамъ, достигли совершеннолѣтія еще два года тому назадъ. Вотъ уже двадцать три года, какъ я поселился у васъ. Я помню, высокіе молодые люди и цвѣтущія молодыя женщины, которыхъ я вижу теперь передъ собой,-- когда я ихъ крестилъ, смотрѣли на меня далеко не такъ дружелюбно, какъ смотрятъ теперь, чѣмъ несказанно радуютъ мое сердце. Но я увѣренъ, васъ не удивитъ, когда я скажу, что изо всей этой молодежи самыя горячія мои симпатіи принадлежатъ моему другу мистеру Артуру Донниторну, котораго вы только что чествовали. Я имѣлъ удовольствіе быть его воспитателемъ въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ, и, естественно, у меня было много случаевъ узнать его близко,-- больше, чѣмъ ихъ могло быть у кого-либо изъ васъ. И, зная его, я съ гордостью и радостью спѣшу заявить, что вполнѣ раздѣляю какъ тѣ надежды, которыя вы на него возлагаете, такъ и вашу увѣренность въ томъ, что онъ обладаетъ всѣми качествами, которыя должны сдѣлать его образцовымъ помѣщикомъ, когда придетъ его время занять это высокое положеніе среди васъ. Мы съ нимъ одинаковаго образа мыслей по многимъ вопросамъ, насколько можетъ человѣкъ, доживающій пятый десятокъ, одинаково мыслить и чувствовать съ юношей двадцати одного года. Да вотъ, даже сейчасъ онъ высказалъ чувство, которое я отъ всего сердца съ нимъ раздѣляю, радуясь случаю заявить о немъ всенародно. Это чувство -- его привязанность и уваженіе къ Адаму Биду. Когда человѣкъ занимаетъ высокое положеніе въ свѣтѣ, его поступки служатъ предметомъ обсужденія; о немъ больше говорится, и заслуги его получаютъ больше похвалъ, чѣмъ заслуги и достоинства людей, чья жизнь проходитъ въ скромномъ повседневномъ трудѣ. Но каждое разумное существо хорошо понимаетъ, какъ необходимъ этотъ скромный будничный трудъ и какъ важно для насъ, чтобъ онъ исполнялся какъ слѣдуетъ. И я согласенъ съ моимъ другомъ мистеромъ Артуромъ Донниторномъ въ томъ, что когда человѣкъ, которому выпало на долю всю жизнь заниматься этого рода трудомъ, обнаруживаетъ свойства характера, которыя сдѣлали-бы ему честь во всякомъ положеніи, на всякой ступени общественной лѣстницы,-- заслуги его должны быть признаны всѣми. Такой человѣкъ имѣетъ право на общее уваженіе, и друзья его должны радоваться, отдавая ему эту дань. Я хорошо знаю Адама Бида; я знаю, какой онъ работникъ, и чѣмъ онъ былъ, какъ сынъ и братъ, и я скажу только простую, неприкрашенную правду, сказавъ, что я уважаю его, какъ немногихъ людей. Впрочемъ, говоря о немъ такимъ образомъ, я не говорю вамъ ничего новаго: всѣ вы знаете его, многіе изъ васъ находятся съ нимъ въ самыхъ дружескихъ отношеніяхъ, и я увѣренъ, что, зная его, каждый изъ васъ съ радостью выпьетъ съ нами за его здоровье.
Какъ только мистеръ Ирвайнъ замолчалъ, Артуръ вскочилъ на ноги и, наполнивъ свой стаканъ, прокричалъ: "За здоровье Адама Бида, и дай Богъ ему прожить много лѣтъ и нажить сыновей, такихъ-же честныхъ и умныхъ, какъ онъ самъ!"
Никто -- ни даже Бартль Масси -- не былъ такъ восхищенъ этимъ тостомъ, какъ мистеръ Пойзеръ. Рѣчь, которую онъ сказалъ передъ тѣмъ, была для него поистинѣ тяжкой работой но какъ ни трудно она досталась ему, онъ, кажется, сейчасъ -бы вскочилъ и произнесъ другую, еслибъ не понималъ всего неприличія такого поступка. При существующихъ-же обстоятельствахъ, все, что онъ могъ сдѣлать, чтобы дать исходъ своимъ чувствамъ, это- залпомъ осушить свой стаканъ и пристукнуть имъ по столу рѣшительнымъ, размашистымъ жестомъ. Если Джонатанъ Бурджъ и немногіе другіе и чувствовали себя несовсѣмъ ловко по милости этого тоста,-- они постарались скрыть свои чувства, такъ-что тостъ былъ принятъ, повидимому, охотно и единодушно.
Адамъ былъ немного блѣднѣе обыкновеннаго, когда поднялся благодарить своихъ друзей. Его глубоко тронуло это публичное изъявленіе общаго чувства, что было очень естественно: вѣдь онъ находился передъ лицомъ всего своего небольшого мірка, и этотъ мірокъ такъ дружно его чествовалъ. Но говорить онъ не робѣлъ: его не смущало мелкое тщеславіе. и онъ не боялся, что у него не хватитъ словъ; поэтому онъ не казался ни сконфуженнымъ, ни неловкимъ, а стоялъ, какъ всегда, твердо и прямо, слегка откинувъ голову назадъ и спокойно опустивъ руки, съ тѣмъ безсознательнымъ достоинствомъ, которое составляетъ отличительную черту всякаго интеллигентнаго, честнаго и здороваго работника, никогда не задающагося вопросомъ, зачѣмъ онъ живетъ на свѣтѣ.
-- Я совершенно пораженъ, сказалъ Адамъ.-- Я не ожидалъ ничего подобнаго, потому что это далеко превышаетъ мои заслуги. Но тѣмъ болѣе у меня причинъ благодарить васъ, капитанъ, и васъ, мистеръ Ирвайнъ, и всѣхъ моихъ друзей за честь, которую они мнѣ оказали, выпивъ за мое здоровье, и за ихъ добрыя пожеланія. Было-бы глупо, еслибъ я вздумалъ васъ увѣрять, что я совсѣмъ не заслуживаю вашего хорошаго мнѣнія обо мнѣ: плохо бы я отблагодарилъ васъ, еслибъ сказалъ, что вы знали меня столько лѣтъ и не съумѣли разобрать, что я за человѣкъ. Вы говорите, что всякое дѣло, за которое я берусь, я дѣлаю хорошо, много ли или мало я за него получу,-- и это сущая правда. Мнѣ было-бы стыдно стоять здѣсь передъ вами, будь это неправда. Но мнѣ кажется, это долгъ всякаго человѣка, и тутъ нечѣмъ кичиться. И я всегда исполнялъ только свой долгъ -- это мое твердое убѣжденіе, потому что во всякомъ дѣлѣ каково бы оно не было, мы примѣняемъ умъ и способности, которыя намъ даны. Поэтому на ваши добрыя чувства ко мнѣ я не смотрю какъ на должное, какъ на право мое, а какъ на свободный даръ, и какъ свободный вашъ даръ принимаю ихъ и благодарю. Что же касается новой должности, которую я получилъ, я могу только сказать, что принялъ ее по желанію капитала Донниторна и постараюсь не обмануть его ожиданій. Я не желаю ничего лучшаго, какъ работать у него подъ началомъ и знать, что, зарабатывая свой хлѣбъ, я дѣйствую и въ его интересахъ. Ибо я считаю его однимъ изъ тѣхъ людей, которые хотятъ поступать справедливо и принести міру свою лепту добра. А я убѣжденъ, что это можетъ каждый, будь онъ дворянинъ или простолюдинъ, даетъ-ли онъ деньги на веденіе крупнаго предпріятія, или работаетъ своими рѣками. Теперь не время распространяться о моихъ чувствахъ къ капитану: я надѣюсь доказать ихъ на дѣлѣ всей моей жизнью.
Много различныхъ мнѣній было высказано относительно рѣчи Адама. Нѣкоторые -- все больше женщины -- нашли, что онъ выказалъ мало признательности и говорилъ слишкомъ гордо; но большинство мужчинъ были того мнѣнія, что невозможно было сказать болѣе искреннюю, прямодушную рѣчь, и что Адамъ -- хорошій малый. Покамѣстъ публика обмѣнивалась подъ шумокъ своими впечатлѣніями и изъявляла свое недоумѣніе по поводу дальнѣйшихъ плановъ стараго сквайра, стараясь разрѣшить вопросъ, возьметъ-ли онъ управляющаго и т. д., два джентльмена встали и подошли къ тому столу, за которымъ сидѣли женщины и дѣти. Здѣсь, разумѣется, не было крѣпкаго пива, а только вино и дессертъ: сверкающая наливка изъ крыжовника для дѣтей и хорошій хересъ для матерей. Мистрисъ Пойзеръ предсѣдательствовала за этимъ столомъ, и Тотти сидѣла теперь у нея на колѣняхъ, засунувъ весь свой носишко въ рюмку съ виномъ въ поискахъ за плавающими въ немъ орѣхами.
-- Мое почтенье, мистеръ Пойзеръ, сказалъ Артуръ.-- Я думаю, вамъ было очень пріятно слышать, какую хорошую рѣчь сказалъ сегодня вашъ мужъ.
-- Не знаю, сэръ... У мужчинъ языкъ вообще такъ плохо привѣшенъ, что обыкновенно приходится угадывать, что они хотятъ,-- все равно какъ съ безсловесными тварями.
-- Вотъ какъ! Вы значитъ находите, что справились-бы съ этой задачей лучше него? проговорилъ со смѣхомъ мистеръ Ирвайнъ.
-- Что-жъ, сэръ, благодареніе Богу, когда мнѣ нужно что-нибудь сказать, я не затрудняюсь въ словахъ. Но это вовсе не значитъ, что я недовольна своимъ мужемъ, потому что, если онъ и не слишкомъ рѣчистъ, за то ни одного слова не скажетъ на вѣтеръ.