Адамъ сѣлъ. И такъ они сидѣли другъ противъ друга въ неловкомъ молчаніи, пока Артуръ медленными глотками пилъ свою водку, замѣтно оживая. Онъ лежалъ теперь въ болѣе свободной позѣ и былъ, казалось, менѣе поглощенъ своими физическими ощущеніями. Адамъ зорко наблюдалъ эти признаки, и по мѣрѣ того, какъ проходила его тревога за здоровье Артура, нетерпѣніе его росло,-- нетерпѣніе, знакомое каждому, кому случалось быть поставленнымъ въ необходимость подавить на время свое справедливое негодованіе, во вниманіе къ безпомощному состоянію виновника его. Но прежде чѣмъ они съ Артуромъ начнутъ опять сводить свои счеты, онъ долженъ былъ сдѣлать еще одну вещь: онъ долженъ былъ сознаться ему въ томъ несправедливомъ, что было въ его собственныхъ словахъ. Очень возможно, что нетерпѣніе его покончить съ этимъ признаніемъ отчасти объяснялось тѣмъ, что тогда онъ могъ съ полнымъ правомъ дать опять волю своему гнѣву. Но мѣрѣ того, какъ онъ убѣждался, что къ Артуру возвращаются силы, слова признанія все чаще вертѣлись у него на языкѣ, и все-таки не выговаривались: его удерживала мысль -- не лучше-ли отложить все до завтра. Все время, пока они молчали, они ни разу не взглянули другъ на друга, и Адамъ предчувствовалъ, что если они заговорятъ о случившемся, если они посмотрятъ другъ на друга, и каждый прочтетъ въ глазахъ другого его настоящія мысли,-- ихъ ссора опять разгорится. И они сидѣли и молчали, пока огарокъ не замигалъ въ подсвѣчникѣ, погасая. Для Адама это молчаніе становилось все болѣе и болѣе тягостнымъ. Но нотъ Артуръ налилъ себѣ еще немного водки, закинулъ руку за голову и подогнулъ одну ногу быстрымъ движеніемъ, доказавшимъ, что онъ совсѣмъ оправился. Тогда Адамъ не могъ устоять противъ искушенія высказать то, что было у него на душѣ.
-- Вы стали теперь гораздо бодрѣе, сэръ, началъ онъ. Свѣча въ это время уже погасла, и они едва различали другъ друга при слабомъ лунномъ свѣтѣ.
-- Да, хотя не могу сказать, чтобы я чувствовалъ себя вполнѣ бодрымъ; лѣнь какая-то, и не хочется двигаться. Но я все-таки сейчасъ пойду, вотъ только допью эту водку.
Адамъ помолчалъ съ минуту, прежде чѣмъ продолжать.
-- Въ сердцахъ я не помнилъ, что говорилъ, и сказалъ несправедливую вещь. Я не имѣлъ права говорить, что вы сознательно сдѣлали мнѣ зло. Вы не могли знать о моей любви; я всегда старался скрывать свое чувство.
Онъ опять помолчалъ.
-- И еще... можетъ быть, я осудилъ васъ слишкомъ строго,-- у меня вообще мало мягкости. Можетъ быть, вы поступили такъ просто по легкомыслію, какого я не допускалъ въ человѣкѣ съ сердцемъ и совѣстью. Люди созданы не по одной мѣркѣ и, судя другъ друга, мы можемъ легко ошибиться. Свидѣтель Богъ, что единственная радость, какую вы еще можете мнѣ дать, это -- возможность не думать о васъ дурно.
Артуръ предпочелъ-бы уйти безъ разговоровъ: онъ былъ слишкомъ смущенъ и взволнованъ, да и слабъ физически, чтобы быть въ состояніи выдержать длинное объясненіе. Но все-таки онъ обрадовался уже и тому, что Адамъ заговорилъ о непріятномъ предметѣ въ примирительномъ духѣ, что значительно облегчало отвѣтъ. Артуръ очутился въ трагическомъ положеніи честнаго человѣка, совершившаго дурной поступокъ, вызывающій въ его глазахъ необходимость обмана. Естественному, честному движенію души, побуждавшему его заплатить правдой за правду, отвѣтить на довѣріе чистосердечной исповѣдью, нельзя было давать воли: вопросъ долга сталъ для него вопросомъ тактики. Первое послѣдствіе дурного дѣла уже сказалось на немъ: оно тираннически завладѣло его волей и толкало его на путь, претившій всѣмъ его чувствамъ и понятіямъ. Единственное, что ему теперь оставалось, это -- обманывать Адама до конца -- заставить Адама думать о немъ лучше, чѣмъ онъ того стоилъ. И когда онъ услышалъ слова честнаго самообличенія,-- когда онъ услышалъ скорбный призывъ, которымъ закончилъ Адамъ, ему приходилось только порадоваться тому невѣдѣнію и остатку довѣрія, которыя подразумѣвались въ этихъ словахъ. Онъ отвѣтилъ не сразу, потому что въ своемъ отвѣтѣ ему надо было быть не правдивымъ, а осторожнымъ.
-- Не будемъ больше говорить о нашей ссорѣ, Адамъ, сказалъ онъ, наконецъ, томнымъ голосомъ, потому что ему было трудно говорить,-- Я прощаю вамъ вашу минутную несправедливость. Это было вполнѣ естественно при томъ преувеличенномъ представленіи о моемъ поступкѣ, какое вы себѣ составили. Надѣюсь, наша давнишняя дружба не пострадаетъ отъ того, что мы съ вами подрались. Побѣда осталась за вами, да такъ оно и слѣдовало, потому что изъ насъ двоихъ я былъ виноватъ все-таки больше... Ну, будетъ, дайте руку.
Онъ протянулъ руку, но Адамъ не шевельнулся.