НА ДРУГОЙ ДЕНЬ.
Нельзя сказать, чтобы Артуръ провелъ безсонную ночь: онъ спалъ долго и хорошо (житейскія передряги не прого няютъ сна, если только человѣкъ достаточно утомленъ). Но въ семь часовъ онъ позвонилъ и очень удивилъ Пима, объ явивъ, что намѣренъ вставать, и чтобъ ему подали завтракъ къ восьми.
-- Да прикажите осѣдлать мою кобылу къ половинѣ девятаго и скажите дѣдушкѣ, когда онъ сойдетъ внизъ, что мнѣ сегодня лучше, и что я поѣхалъ прокатиться.
Уже съ часъ какъ онъ проснулся, онъ не могъ вылежать дольше въ постели. Въ постели постыдныя воспоминанія вчерашняго дня гнетутъ вдвое сильнѣй: стоитъ вамъ встать -- хотя-бы только затѣмъ, чтобы свистать или курить,-- и у васъ уже есть настоящее, которое даетъ прошедшему хоть какой-нибудь отпоръ,-- ощущенія данной минуты, сопротивляющіяся тираннической власти воспоминаній. Если бы можно было, такъ сказать, вывести среднюю человѣческихъ ощущеній, то несомнѣнно было-бы доказано, что, напримѣръ такія чувства, какъ сожалѣніе, самообличеніе и оскорбленная гордость, легче переносятся господами помѣщиками въ охотничій сезонъ, нежели поздней весной или лѣтомъ. Артуръ чувствовалъ, что верхомъ на лошади онъ опять станетъ мужчиной. Даже присутствіе Пима и то, что Пимъ прислуживалъ ему съ всегдашней почтительностью, уже поднимало его бодрость послѣ сцены вчерашняго дня, ибо, при чуткости Артура къ чужому мнѣнію, потеря уваженія Адама была жестокимъ ударомъ его самодовольству, и теперь у него было такое чувство, какъ будто онъ упалъ во мнѣніи всѣхъ, его знавшихъ. Такъ дѣйствуетъ на нервную женщину внезапный испугъ: испугавшись дѣйствительной опасности, она потомъ боится ступить лишній шагъ, потому что всѣ ея впечатлѣнія проникнуты ощущеніемъ опасности.
Артуръ, какъ вамъ извѣстно, былъ любящая натура. Дѣлать пріятное окружающимъ было ему такъ-же легко, какъ потакать своимъ привычкамъ: благожелательность была соединеннымъ результатомъ его недостатковъ и достоинствъ,-- эгоизма и добродушія. Ему непріятно было видѣть страданіе, и пріятно -- чтобы на него обращались благодарные взгляды, какъ на утѣшителя, приносящаго радость. Когда онъ былъ семилѣтнимъ мальчуганомъ, онъ какъ-то разъ толкнулъ ногой и разбилъ горшокъ съ похлебкой, которую старикъ садовникъ приготовилъ себѣ на обѣдъ; онъ сдѣлалъ это просто изъ шалости, не подумавъ, что изъ-за него старикъ останется безъ обѣда, но какъ только этотъ прискорбный фактъ сталъ ему ясенъ, онъ досталъ изъ кармана свой любимый рейсфедеръ и ножичекъ въ серебряной оправѣ и отдалъ садовнику въ видѣ вознагражденія. Такимъ онъ и выросъ: теперь, въ свои двадцать слишкомъ лѣтъ, онъ былъ все тѣмъ-же маленькимъ Артуромъ, расплачивающемся благодѣяніями за нанесенныя имъ обиды, лишь-бы объ этихъ обидахъ согласились забыть. Если въ натурѣ его и было что-нибудь желчное, то эта желчность могла проявляться только по отношенію къ людямъ, не поддававшимся на подкупъ его доброты. И, можетъ быть, теперь настала минута, когда она должна была дать о себѣ знать. Когда Артуръ узналъ, что его отношенія къ Гетти такъ близко касаются счастья Адама, то въ первый моментъ единственными чувствами были искреннее огорченіе и раскаяніе. Если-бъ была какая-нибудь возможность вознаградить Адама,-- если-бы подарки, деньги или другія матеріальныя блага могли возвратить Адаму душевное спокойствіе и уваженіе къ нему, Артуру, какъ къ своему благодѣтелю,-- онъ не только вознаградилъ-бы его безъ малѣйшаго колебанія, но привязался-бы къ нему еще крѣпче и никогда-бы не уставалъ искупать свою вину передъ нимъ. Но Адамъ не могъ принять вознагражденія; его страданій нельзя было облегчить; его уваженіе и привязанность нельзя было вернуть никакой искупительной жертвой. Онъ стоялъ передъ Артуромъ неподвижной преградой, не поддающейся никакому давленію,-- воплощеніемъ того, во что Артуру страшнѣе всего было повѣрить,-- непоправимости его собственнаго дурного поступка. Презрительныя слова, еще звучавшія въ его ушахъ, отказъ пожать ему руку, то, что Адамъ взялъ и удержалъ за собой тонъ превосходства въ ихъ послѣднемъ разговорѣ въ Эрмитажѣ, а главное,-- сознаніе, что его поколотили,-- сознаніе, которое не легко переноситъ мужчина, хотя-бы даже онъ велъ себя героемъ при такихъ обстоятельствахъ,-- все это заставило его страдать жгучимъ страданіемъ, бывшимъ сильнѣе раскаянія. Онъ былъ-бы такъ счастливъ убѣдить себя, что онъ не сдѣлалъ ничего дурного! И если-бы ему не сказали противнаго, онъ съумѣлъ-бы себя убѣдить. Немезида рѣдко выковываетъ свой мечъ изъ того матеріала, который доставляетъ ей наша совѣсть,-- изъ тѣхъ страданій, которыя мы испытываемъ оттого, что заставили другого страдать; въ большинствѣ случаевъ этотъ металлъ бываетъ слишкомъ жидокъ. Наше нравственное чутье подражаетъ замашкамъ хорошаго тона и улыбается, когда улыбаются другіе; но стоитъ какому-нибудь неделикатному человѣку назвать нашъ поступокъ его настоящимъ грубымъ именемъ, и это чутье легко ополчается противъ насъ. Такъ было и съ Артуромъ. Осужденіе Адама, жестокія слова Адама поколебали зданіе успокоительныхъ софизмовъ, которое онъ возвелъ, стараясь себя оправдать.
Нельзя, впрочемъ, сказать, чтобы до открытія, случайно сдѣланнаго Адамомъ, онъ былъ совершенно спокоенъ. Его борьба съ самимъ собой, его безплодныя рѣшенія привели его къ угрызеніямъ и страху за будущее. Онъ былъ въ отчаяніи за Гетти и за себя; онъ искренно горевалъ, что долженъ покинуть ее. Во всей этой исторіи, съ начала и до конца, принимая рѣшенія и измѣняя имъ,-- онъ заглядывалъ впередъ дальше своей страсти и понималъ, что она должна окончиться разлукой, и скоро; но у него была слишкомъ привязчивая и пылкая натура, чтобъ онъ могъ не страдать отъ этой разлуки. А за Гетти онъ былъ очень и очень непокоенъ. Радужныя грезы, которыми она себя тѣшила, мечта, которою она жила, давно уже не составляла для него тайны: онъ зналъ, что она надѣется стать знатной леди и ходить въ шелку и въ атласѣ, и когда онъ въ первый разъ заговорилъ съ ней о своемъ отъѣздѣ, она стала трепетно просить его, чтобъ онъ взялъ ее съ собой и женился на ней. И именно потому, что онъ объ этомъ зналъ и самъ этимъ терзался, упреки Адама уязвили его особенно больно. Онъ не сказалъ Гетти ни одного слова, которое имѣло-бы цѣлью ввести ее въ заблужденіе,-- ея видѣнія были сотканы ея собственной ребяческой фантазіей; но онъ принужденъ былъ сознаться себѣ, что все таки наполовину они были сотканы изъ его поступковъ. И, въ довершеніе всѣхъ бѣдъ, въ этотъ послѣдній вечеръ онъ не посмѣлъ даже намекнуть ей объ истинѣ; ему пришлось только ее утѣшать: онъ говорилъ ей нѣжныя слова, дышавшія надеждой, потому что побоялся ея бурнаго горя. Онъ живо чувствовалъ весь трагизмъ ихъ взаимнаго положенія; онъ понималъ, какъ должна была страдать бѣдная дѣвочка въ настоящемъ, и съ ужасомъ спрашивалъ себя, что съ нею будетъ, если ея чувство къ нему окажется прочнымъ. Изъ всѣхъ его мукъ эта была всѣхъ больнѣе: по всемъ остальномъ онъ еще могъ себя успокаивать надеждой на лучшій исходъ.
Любовь ихъ не была открыта. У Пойзеровъ не мелькало и тѣни подозрѣнія. Никто, кромѣ Адама, не зналъ объ ихъ свиданіяхъ, да никто больше, вѣроятно, и не узнаетъ, потому что онъ, Артуръ, постарался внушить Гетти, что если она когда-нибудь словомъ или взглядомъ выдастъ существующую между ними короткость, это можетъ все погубить. Адамъ-же, знавшій ихъ тайну только наполовину, скорѣе поможетъ имъ скрыть ее, но ужъ. разумѣется, никогда ихъ не выдастъ, конечно, это несчастная исторія,-- въ высшей степени непріятная; но зачѣмъ-же ухудшать положеніе преувеличенными, воображаемыми страхами и ожиданіемъ бѣды, которой, можетъ, быть, никогда не случится? Временное огорченіе для Гетти -- вотъ худшее послѣдствіе его слабости. Артуръ рѣшительно закрывалъ глаза на всякое дурное послѣдствіе, которое не было безспорно очевиднымъ). Но... но у Гетти могутъ быть въ жизни и другія огорченія, и другія невзгоды, и быть можетъ со временемъ онъ будетъ въ состояніи многое для нея сдѣлать, вознаградить ее за всѣ слезы, которыя она прольетъ изъ за него теперь. Теперешнему своему горю она будетъ обязана преимуществомъ его заботъ о ней въ будущемъ!-- Вотъ какъ изъ зла выростаетъ добро! Вотъ какъ прекрасно все устроено на свѣтѣ!
Вы спросите: неужели это тотъ самый Артуръ, который два мѣсяца тому назадъ отличался такою щепетильностью въ вопросахъ чести, что одна мысль о возможности обидѣть человѣка даже словомъ заставляла его содрогаться, нанести-же ближнему своему болѣе существенную обиду онъ считалъ для себя положительно невозможнымъ?-- тотъ самый Артуръ, для котораго его совѣсть была верховнымъ судилищемъ, и которому самоуваженіе было дороже мнѣнія окружающихъ?-- Тотъ самый, могу васъ увѣрить, только поставленный въ другія условія. /Наши поступки создаютъ нашу личность въ той-же мѣрѣ, какъ наше я является творцомъ нашихъ поступковъ, и пока вы не узнаете, какова была или будетъ въ данномъ случаѣ комбинація внѣшнихъ фактовъ и внутреннихъ побужденій, опредѣляющихъ наши дѣйствія въ критическіе моменты нашей жизни, вы поступите благоразумнѣе, не выводя никакихъ заключеній о нравственности человѣка. Наши поступки обладаютъ подавляющей принудительной силой, которая можетъ сначала превратить честнаго человѣка въ обманщика, а потомъ примирить его съ этимъ фактомъ по той простой причинѣ, что всѣ послѣдующія уклоненія съ пути правды и чести будутъ представляться ему, какъ единственный, практически возможный, честный выходъ изъ его положенія. Поступокъ, на который до его совершенія смотрѣли неподкупными глазами здраваго смысла и неиспорченнаго, свѣжаго чувства, составляющихъ элементы здоровой души,-- когда онъ совершенъ, разсматривается сквозь призму софистики самооправданій, имѣющую свойство сглаживать всѣ оттѣнки, такъ-что все, что человѣкъ привыкъ называть дурнымъ или хорошимъ, принимаетъ въ его глазахъ одинаковый цвѣтъ. Люди приспособляются къ совершившимся фактамъ: совершенно такъ-же поступаетъ Европа, пока не наступитъ возмездіе въ видѣ какой-нибудь революціи и не перевернетъ вверхъ дномъ этотъ удобный порядокъ вещей.
Никто не можетъ избѣжать развращающаго вліянія собственныхъ прегрѣшеній противъ чувства справедливости; на Артурѣ-же это вліяніе сказалось тѣмъ, сильнѣе, что въ его натурѣ была сильна потребность самоуваженія, служившая ему лучшей охраной, пока совѣсть его была чиста. Самоосужденіе было для него слишкомъ мучительно,-- онъ не могъ смѣло встрѣтить его и принять. Ему нужно было себя убѣдить, что если онъ и виноватъ, то не очень; ему стало даже жалко себя за то, что онъ былъ поставленъ въ необходимость обманывать Адама: ложь была такъ противна его честной натурѣ! Но что же дѣлать?-- въ его положеніи это былъ единственный честный исходъ.
Но какова-бы ни была степень его вины, онъ былъ теперь достаточно несчастливъ. Его терзала мысль о Гетти, терзала мысль о письмѣ, которое онъ обѣщалъ написать и которое представлялось ему то величайшей жестокостью, то величайшимъ благодѣяніемъ, какое онъ могъ ей оказать. Бывали у него и такія минуты, когда вся его борьба, всѣ колебанія исчезали передъ внезапнымъ взрывомъ страсти, передъ страстнымъ желаніемъ бросить вызовъ всѣмъ послѣдствіямъ -- послать къ чорту всякія соображенія и разсчеты, и увести Гетти съ собой...