-- Много онъ работаетъ это время, сказалъ Сетъ,-- да, кажется, и на душѣ у него неспокойно. Ты не обращай на него вниманія, мама: ему это непріятно. Надо быть съ нимъ поласковѣе и стараться не досаждать ему.
-- Кто-же ему досаждаетъ? И когда я была съ нимъ неласкова?... Испеку ему завтра пирогъ къ завтраку.
Тѣмъ временемъ Адамъ читалъ письмо Дины при тускломъ свѣтѣ сальной свѣчи.
"Дорогой братъ Сетъ! Ваше письмо три дня пролежало на почтѣ, потому что у меня не было денегъ, чтобъ оплатить его пересылку. Въ нашихъ мѣстахъ тли страшные ливни,-- можно было подумать, что опять разверзлись хляби небесныя,-- и теперь у насъ здѣсь большая нужда и болѣзни, и откладывать деньги въ такое тяжелое время, когда кругомъ столько народу нуждается въ хлѣбѣ насущномъ, значило-бы грѣшить отсутствіемъ вѣры, какъ евреи въ пустынѣ, когда они собирали про запасъ манну небесную. Я говорю объ этомъ нарочно, чтобы вы не подумали, что мнѣ не хотѣлось писать вамъ, или что я мало сочувствую вашей радости по поводу благъ земныхъ, выпавшихъ на долю вашего брата Адама. Ваша любовь и уваженіе къ нему совершенно понятны, ибо Господь щедро одѣлилъ его своими дарами, и онъ ими пользуется, какъ патріархъ Іосифъ, который, даже будучи вознесенъ на вершину могущества, не переставалъ болѣть душой о своемъ отцѣ и меньшомъ братѣ.
"Сердце мое крѣпко прилѣпилось къ вашей матери съ того дня. когда мнѣ было дано утѣшить ее въ годину ея испытанія. Напомните ей обо мнѣ, скажите, что я часто о ней думаю, когда сижу одна въ сумеркахъ, возвратившись съ работы. Такъ мы сидѣли съ ней въ тотъ вечеръ; я держала ее за руки и говорила ей слова утѣшенія, которыя мнѣ были даны. Не правда-ли, Сетъ, какое это хорошее время, когда свѣтъ дня погасаетъ, и въ тѣлѣ чувствуется легкая усталость, послѣ дневного труда? Тогда внутренній свѣтъ сіяетъ ярче, и душу наполняетъ сознаніе могущества Божія. Я обыкновенно сажусь въ темной комнаткѣ, закрываю глаза, и мнѣ кажется, что моя душа отдѣлилась отъ тѣла, и ничего ей не нужно. Въ такія минуты я покорно несу всѣ тяготы, всю скорбь, слѣпоту и грѣхъ, которые вижу кругомъ и надъ которыми мнѣ часто хочется плакать,-- да, всѣ страданія сыновъ человѣческихъ, которые подчасъ застилаютъ мнѣ свѣтъ, охватываютъ всю меня, какъ черная ночь,-- въ такія минуты я несу ихъ на себѣ съ кроткимъ смиреніемъ, какъ крестъ искупителя, радуясь своей боли. Ибо я чувствую,-- чувствую!-- Предвѣчная Любовь тоже страдаетъ,-- страдаетъ во всей полнотѣ своего всевѣдѣнія, страдаетъ, скорбитъ и плачетъ, и только слѣпое себялюбіе можетъ хотѣть быть изъятымъ отъ скорби, подъ бременемъ которой стонетъ вся тварь земная. Нѣтъ, истинное счастье не въ томъ, чтобъ быть изъятымъ отъ скорби, пока скорбь и грѣхъ живутъ на землѣ: скорбь есть часть любви, и любовь не станетъ стремиться освободиться отъ нея. Мнѣ это говоритъ не одинъ только разумъ: я вижу это во всѣхъ словахъ и въ дѣлѣ Евангелія. Развѣ нѣтъ у насъ ходатая на небесахъ? Развѣ не предстоитъ тамъ за насъ Богочеловѣкъ со своимъ распятымъ тѣломъ, которымъ Онъ вознесся? И развѣ Онъ и Предвѣчная Любовь -- не одно, такъ-же, какъ наши любовь и скорбь? У
"Въ послѣднее время эти мысли почти не оставляютъ меня и я яснѣе поняла значеніе словъ: "Если кто хочетъ идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крестъ Мой"... Я слыхала, эти слова толкуютъ въ томъ смыслѣ, что мы несемъ крестъ, исповѣдуя Христа и навлекая тѣмъ на себя гоненія и страданія. Но по моему это узкая мысль. Истинный крестъ Искупителя -- грѣхъ и скорбь всего міра. Вотъ что тяжелымъ гнетомъ лежало у него на душѣ,-- вотъ крестъ, тяжесть котораго мы должны съ Нимъ дѣлить,-- чаша, изъ которой мы должны пить вмѣстѣ съ Нимъ, если хотимъ пріобщиться Божественной Любви, которая есть одно съ Его скорбью.
"Въ моей внѣшней жизни, о которой вы меня спрашиваете, я ни на что не могу пожаловаться: у меня есть все необходимое и даже въ избыткѣ. Все это время я имѣла постоянный заработокъ на фабрикѣ, не смотря на то, что спросъ на рабочія руки уменьшился, и многихъ изъ насъ разсчитали. И тѣломъ я значительно окрѣпла, такъ-что могу много ходить и говорить, и почти не чувствую усталости. Вы пишете, что рѣшили остаться дома съ матерью и братомъ; это меня убѣждаетъ, что вы имѣли вѣрное указаніе. Господь предназначилъ вамъ тамъ жить и работать -- это ясно, и искать благодати въ другомъ мѣстѣ было-бы все равно, что положить на жертвенникъ не чистую жертву и ожидать, чтобы на нее сошелъ огонь съ неба. Мое дѣло и вся моя радость -- здѣсь, на холмахъ; подчасъ мнѣ даже думается, не слишкомъ-ли я прилѣпилась душой къ моимъ землякамъ и не возропщу-ли я, если Господь призоветъ меня въ другое мѣсто.
"Большое вамъ спасибо за извѣстія о моихъ милыхъ друзьяхъ на Большой Фермѣ, потому что хоть я и писала имъ одинъ разъ, по желанію тети, вскорѣ послѣ того, какъ уѣхала, отъ нихъ я не получила ни строчки. Тетѣ писанье писемъ дается съ трудомъ, да и работы по хозяйству съ ноя довольно при ея слабомъ здоровьѣ. Она и ея дѣти дороги моему сердцу, какъ самые близкіе мнѣ люди по крови; впрочемъ, мнѣ дороги всѣ, живущіе въ этомъ домѣ. Я постоянно переношусь къ нимъ во снѣ, и часто за работой, и даже когда я говорю съ народомъ, мысль о нихъ встаетъ передо мной такъ настойчиво, какъ-будто они въ нуждѣ или въ горѣ. Быть можетъ, это мнѣ указаніе свыше, но пока оно мнѣ еще не ясно: буду ждать, чтобы Богъ меня вразумилъ,-- вы вѣдь пишете, что у нихъ все благополучно.
"Я надѣюсь, что мы съ вами еще увидимся въ этомъ мірѣ, и даже, можетъ быть, скоро, хотя, по всей вѣроятности, не надолго: братья и сестры мои въ Лидсѣ желаютъ, чтобъ я побывала у нихъ на короткое время, когда мнѣ будетъ дозволено покинуть Сноуфильдъ.
"Прощайте, дорогой братъ, или лучше -- до свиданья. Дѣтей Божіихъ, которымъ дано встрѣтиться въ этой жизни, вступить въ духовный союзъ и чувствовать, что ихъ оживляетъ одинаковый духъ,-- ничто не можетъ разлучить, хотя-бы ихъ раздѣляли горы, ибо союзъ этотъ до безконечности расширяетъ ихъ души, и они всегда имѣютъ другъ друга передъ собой въ своихъ мысляхъ, почерпая въ этомъ новыя силы.