Подбодренный рѣшимостью дѣйствовать, Адамъ съѣлъ кусокъ хлѣба и выпилъ вина. Глаза его глядѣли все такъ-же растерянно; онъ былъ такой-же нечесаный и небритый, какъ и вчера; но теперь онъ держался ея прямо и былъ больше похожъ на прежняго Адама.
ГЛАВА XLIII.
ПРИГОВОРЪ.
Въ этотъ день для засѣданія суда была отведена огромная, старинная зала, которая впослѣдствіи была уничтожена пожаромъ. Яркій свѣтъ полдня падалъ на колеблющееся море человѣческихъ головъ изъ длиннаго ряда высокихъ, стрѣльчатыхъ оконъ и, прохода сквозь старинныя цвѣтныя стекла, окрашивали ихъ теплыми, мягкими тонами. На темной дубовой баллюстрадѣ галлереи, въ одномъ концѣ залы, выступали, въ видѣ горельефовъ, грозные доспѣхи, покрытые пылью, а прямо, насупротивъ, огромное сводчатое окно было задернуто старинной драпировкой съ изображеніемъ какихъ-то мрачныхъ, выцвѣтшихъ фигуръ, казавшихся смутнымъ сномъ давно прошедшихъ временъ. Всѣ остальные дни въ году въ этомъ мѣстѣ витали блѣдныя тѣни несчастныхъ королей и королевъ, свергнутыхъ съ престола, заключенныхъ въ тюрьму, но нынче всѣ эти тѣни улетѣли, и ни одна душа въ этой обширной залѣ не чувствовала ничего, кромѣ присутствія живого страданія, заставлявшаго трепетать всѣ сердца.
Но это страданіе, казалось, лишь слабо чувствовалось до той минуты, когда подлѣ скамьи подсудимыхъ появилась высокая фигура Адама Бида. Въ этой огромной залѣ, при яркомъ свѣтѣ дня, среди всѣхъ этихъ выбритыхъ, приглаженныхъ физіономій, слѣды страданій на его лицѣ были такъ явны, что поразили даже мистера Ирвайна, видѣвшаго его за послѣдніе дни только въ его полутемной каморкѣ. А земляки его изъ Гейслопа, присутствовавшіе на судѣ, никогда не забывали, разсказывая подъ старость у камелька, исторію Гетти Соррель, упомянуть о томъ впечатлѣніи, какое произвело на всѣхъ появленіе въ залѣ суда бѣдняги Адама Бида,-- какъ глубоко всѣ были тронуты, когда этотъ рослый дѣтина, чуть-ли не головой выше всѣхъ окружающихъ, вошелъ въ залу и опустился на указанное ему мѣсто подлѣ скамьи подсудимыхъ.
Но Гетти его не видала. Она сидѣла въ той позѣ, какъ описывалъ Бартль Масси, скрестивъ на колѣняхъ руки и упорно глядя на нихъ. Въ первую минуту Адамъ не рѣшился поднять на нее глазъ; но потомъ, когда вниманіе публики было опять поглощено разбирательствомъ дѣла, онъ тихонько повернулъ голову,съ твердой рѣшимостью взглянуть на нее.
Почему они увѣряли, что она тамъ измѣнилась? Въ мертвомъ лицѣ человѣка, котораго мы любили, мы не видимъ ничего, кромѣ сходства съ тѣмъ новымъ лицомъ, какимъ оно было недавно; только это сходство мы чувствуемъ, и чувствуемъ тѣмъ живѣе, что не находимъ въ дорогомъ лицѣ чего-то такого, что было въ немъ прежде. Вотъ они -- это прелестное личико, тонкая шейка, густыя кудри темныхъ волосъ, длинныя рѣсницы, пухленькія, капризныя губки. Прелестныя губки поблѣднѣли, лицо исхудало -- это правда, но это было лицо Гетти и ничье больше. Другіе находили, что теперь у нея такой видъ, какъ будто ею овладѣлъ дьяволъ, какъ будто онъ убилъ въ ней ея женскую душу и оставилъ ей только жесткое упорство отчаянія. Но видитъ же материнская любовь -- этотъ совершеннѣйшій типъ любви человѣческой, живущей въ другомъ и для другого,-- видитъ же она свое любимое дитя даже въ послѣднемъ, всѣми отверженномъ негодяѣ, а для Адама эта блѣдная, закоренѣлая на видъ преступница была все та же Гетти, улыбавшаяся ему въ саду подъ яблоней,-- дорогой трупъ прежней Гетти, на который онъ сначала боялся взглянуть, и отъ котораго теперь не могъ оторвать глазъ.
Но вотъ онъ услышалъ нѣчто, заставившее его опомниться и вернуться къ настоящему. Со скамьи свидѣтелей поднялась пожилая женщина и заговорила твердымъ и отчетливымъ голосомъ:
-- Мое имя Сара Стонъ. Я вдова и держу небольшую чайную и табачную лавочку на Церковной улицѣ въ Стонитонѣ. Подсудимая -- та самая молодая женщина, которая пришла ко мнѣ въ субботу двадцать седьмого февраля. На рукѣ у нея висѣла корзинка; видъ былъ больной и усталый, и она просила, чтобы я пріютила ее. Она увидала вывѣску надъ дверью и приняла мой домъ за таверну. Когда я ей объяснила, что у меня не гостинница, она заплакала и сказала, что она страшно устала и не можетъ идти дальше, и чтобы я пустила ее только переночевать. Ея положеніе, хорошенькое личико, что-то порядочное во всей ея наружности и манерахъ, и отчаяніе ея, когда я сказала, что не могу ее пріютить, такъ меня тронуло, что я не рѣшилась ей сразу отказать. Я усадила ее, дала ей чаю и стала разспрашивать, куда она ѣдетъ и гдѣ ея родные. Она мнѣ сказала, что идетъ домой, что ея родственники -- фермеры, и что идти ей еще далеко. Ока уже много прошла, прибавила она, и путешествіе обошлось ей дороже, чѣмъ она разсчитывала, такъ что теперь у нея не осталось почти ни гроша, и она боится заходить въ такія мѣста, гдѣ съ нея могутъ много спросить. Она сказала, что ей пришлось продать почти всѣ вещи, какія у нея были съ собой, но что она охотно дастъ шиллингъ за ночлегъ. Я не видѣла причины, почему бы мнѣ не пріютить ее на ночь; у меня всего одна комната, но въ ней двѣ кровати, и я сказала ей, что она можетъ остаться. Я такъ и подумала, что это какая-нибудь бѣдная, обманутая дѣвушка, но что коль скоро она идетъ къ роднымъ, я сдѣлаю доброе дѣло, если приду ей на помощь въ ея трудномъ положеніи и, быть можетъ, уберегу ее отъ новой бѣды.
Затѣмъ, свидѣтельница разсказала, какъ у подсудимой ночью родился ребенокъ, и когда ей показали дѣтское бѣлье, сейчасъ-же признала его за то самое, въ которое она собственноручно завернула новорожденнаго.