Она замолчала; потомъ вдругъ заговорила громко и жалобно.
-- Я думала, что, можетъ быть, онъ не умретъ, что, можетъ быть, кто-нибудь его найдетъ. Я не убивала его -- я не могла убить сама, своими руками. Я положила его на землю и прикрыла, а когда я вернулась, его уже не было... Ахъ, Дина, я была такъ несчастна! Я не знала, куда мнѣ идти... Я пробовала утопиться, но не могла... Я такъ хотѣла утопиться... я старалась заставить себя, и -- не могла... Ты знаешь, я убѣжала изъ дому -- пошла въ Виндзоръ, къ нему, чтобы онъ позаботился обо мнѣ, но его тамъ уже не было; тогда я не знала, что мнѣ дѣлать. Я не смѣла вернуться домой, я не могла рѣшиться вернуться. Я не посмѣла бы взглянуть въ глаза людямъ,-- всѣ стали бы меня презирать. Нѣсколько разъ я вспоминала тебя, хотѣла идти къ тебѣ: мнѣ казалось, что ты не станешь меня презирать и не будешь жестока ко мнѣ. Мнѣ казалось, что тебѣ я могла бы все разсказать. Но вѣдь тогда и другіе-бы все узнали, а я не могла это перенести. Оттого я и пришла въ Стонитонъ, что думала о тебѣ, и притомъ я такъ боялась, что мнѣ придется просить милостыню, потому что денегъ у меня почти-что не осталось... А иногда мнѣ думалось, что лучше ужъ вернуться на ферму... Охъ, Дина, какъ все это было ужасно! Я была такъ несчастна! Сколько разъ я думала, что лучше-бы мнѣ не родиться на свѣтъ... Кажется, никогда больше я не захотѣла бы видѣть зеленыхъ полей,-- я возненавидѣла ихъ за это время.
Гетти опять замолчала; казалось, воспоминанія прошлаго осилили ее.
-- Когда я пришла въ Стонитонъ, мнѣ вдругъ стало страшно, оттого, что я была такъ близко отъ дома. И въ туже ночь родился ребенокъ, хотя я его еще и не ждала. Тутъ мнѣ пришло въ голову, что я могла бы избавиться отъ него и вернуться домой... Я чувствовала себя такой одинокой и такъ боялась, что мнѣ придется побираться. Это мнѣ придало силы: я одѣлась и встала. Я чувствовала, что должна это сдѣлать, только не знала -- какъ. И я подумала, что, можетъ быть, ночью я найду гдѣ-нибудь на лугу глубокую лужу, въ родѣ той... на Зеленой Пустоши. Когда хозяйка ушла, я почувствовала, что теперь у меня хватитъ силы это сдѣлать. Я думала, что избавлюсь отъ всѣхъ моихъ мученій, вернусь домой, и никто никогда не узнаетъ, отчего я убѣжала. Я надѣла шляпу и плащъ и вышла на улицу. Было совсѣмъ темно; ребенка я несла подъ плащемъ. Я шла очень скоро и, отойдя подальше, зашла въ одну таверну и поѣла горячаго съ хлѣбомъ. Я шла все дальше и дальше и не чувствовала земли подъ ногами. Ночь стала свѣтлѣе, потому что взошелъ мѣсяцъ. Ахъ, Дина, какъ я испугалась, когда онъ взглянулъ на меня изъ-за тучъ! Прежде онъ никогда на меня такъ не смотрѣлъ. Я свернула съ дороги и пошла по полямъ, потому-что боялась съ кѣмъ-нибудь встрѣтиться. Потомъ я увидѣла копну сѣна и подумала, что мнѣ будетъ здѣсь хорошо устроиться на ночь. Въ одномъ мѣстѣ сѣно было примято; я его немного поправила и легла. Ребенокъ лежалъ подлѣ меня, и ему было тепло. Должно-быть, я долго спала, потому что, когда я проснулась, уже свѣтало, и ребенокъ кричалъ. Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ меня былъ лѣсъ, и я подумала, что вѣрно, я найду въ немъ лужу или канаву съ водой... Было еще очень рано, и я могла успѣть бросить ребенка и далеко уйдти прежде, чѣмъ люди проснутся. Я думала о томъ, что вотъ, можетъ-быть, скоро буду дома, что кто-нибудь подвезетъ меня по дорогѣ, а тамъ, дома, я имъ скажу, что я ушла искать мѣста, но нигдѣ не нашла. Мнѣ такъ хотѣлось. Дина, такъ хотѣлось быть дома и ничего не бояться! Не знаю, что я чувствовала къ ребенку. Мнѣ казалось, что я его ненавижу,-- онъ камнемъ висѣлъ у меня на шеѣ, а между тѣмъ его крикъ разрывалъ мое сердце, и я не смѣла взглянуть на его личико и на ручки... Я вошла въ лѣсъ, весь его обошла, но воды нигдѣ не было...
Гетти содрогнулась всѣмъ тѣломъ и замолчала. Минуту спустя, она опять заговорила, но теперь уже шепотомъ.
-- Я пришла къ одному мѣсту, гдѣ была куча мху и щепокъ... Я сѣла на пень и стала думать, что мнѣ дѣлать. Вдругъ я увидѣла подъ орѣшникомъ ямку и подумала: точно дѣтская могилка. И въ головѣ у меня блеснуло, какъ молнія, положить туда ребенка и прикрыть его мхомъ и щепками; убить его иначе я не могла. Въ одну минуту все было сдѣлано. Ахъ, Дина, какъ онъ кричалъ! я не могла совсѣмъ его зарыть... я думала: можетъ быть, кто-нибудь пройдетъ мимо, возьметъ его, и онъ не умретъ. Я бѣгомъ побѣжала изъ лѣсу, но его крикъ все время раздавался въ моихъ ушахъ, и когда я уже была на полѣ, я почувствовала, что ни шагу не сдѣлала дальше, точно меня кто держалъ... Я хотѣла уйти и не могла... Я присѣла у копны и стала ждать, не пройдетъ-ли кто-нибудь мимо. Мнѣ очень хотѣлось ѣсть; у меня не было съ собой ничего, кромѣ куска хлѣба, но я все-таки не могла рѣшиться уйти. Прошло очень много времени, я думаю нѣсколько часовъ; наконецъ, на дорогѣ показался человѣкъ въ рабочей курткѣ; онъ такъ пристально на меня посмотрѣлъ, что я испугалась и поскорѣе пошла въ другую сторону. Я подумала, что онъ, вѣрно, пойдетъ въ лѣсъ и найдетъ ребенка. Я шла прямо, пока не дошла до деревни,-- очень далеко отъ лѣса; я была страшно измучена и голодна. Здѣсь я поѣла и купила хлѣба, но останавливаться боялась. Я все слышала крикъ ребенка,-- мнѣ казалось, что всѣ его слышатъ, и я пошла дальше. Но я была такая усталая, а на дворѣ темнѣло... Наконецъ, у самой дороги я увидѣла ригу,-- кругомъ нигдѣ не было видно жилья,-- точно наша Гейслопская рига въ барской усадьбѣ... и я подумала: войду я туда, спрячусь въ солому, и никто меня не не найдетъ. Я вошла; въ ригѣ были снопы и много соломы, чуть не подъ самую крышу. Я забралась на солому какъ можно подальше и легла... Я была страшно измучена и думала -- вотъ я сейчасъ засну, но я все слышала крикъ ребенка... Ахъ, этотъ ужасный крикъ! Онъ не давалъ мнѣ забыться, и мнѣ все казалось, что сейчасъ придетъ тотъ человѣкъ, который видѣлъ меня на дорогѣ, и арестуетъ меня. Но подъ-конецъ я, должно быть, уснула и долго проспала, потому что, когда я встала и вышла изъ риги, я не могла понять, вечеръ ли на дворѣ, или утро. Но было утро, потому что становилось все свѣтлѣе, и я пошла назадъ, по дорогѣ, по которой пришла. Меня точно что-то тянуло въ ту сторону, Дина; въ ушахъ у меня все звенѣлъ крикъ ребенка, и я шла, хотя боялась до смерти. Я была увѣрена, что человѣкъ въ курткѣ опять увидитъ меня и догадается, кто закопала, ребенка. Но я все-таки шла. Я уже не думала возвратиться домой,-- въ головѣ у меня какъ будто помутилось. Я ничего не видѣла передъ собой; я видѣла только то мѣсто въ лѣсу, гдѣ закопала ребенка... Я вижу его теперь. О, Дина! неужели я его всегда буду видѣть?!
Гетти вся вздрогнула и крѣпче прижалась къ Динѣ. Долго длилось молчаніе; наконецъ, она заговорила опять:
-- Я никого не встрѣтила, потому-что было еще очень рано, и вошла въ лѣсъ... Я помнила дорогу къ тому мѣсту -- подъ орѣшиной... Съ каждымъ шагомъ я слышала, какъ онъ кричитъ, все громче и громче... Я думала -- онъ еще живъ... Не знаю, боялась-ли я этого, или была рада. Не знаю, что я чувствовала; знаю только, что я была въ лѣсу и слышала его крикъ. Не знаю, что со мной было, пока я не увидѣла, что ребенка тамъ уже нѣтъ. Когда я его туда положила, я думала, что буду рада, если его найдутъ, и онъ не умретъ; но когда я увидѣла, что его нѣтъ, я до смерти испугалась. Мнѣ даже въ голову не пришло убѣжать; я не могла сдвинуться съ мѣста, такая на меня напала слабость... Я поняла, что мнѣ никуда не уйти, и что всякій, кто увидитъ меня, узнаетъ все про ребенка. Все во мнѣ точно окаменѣло, въ головѣ не было ни мысли, ни желанія; мнѣ казалось, что я буду вѣчно сидѣть на этомъ мѣстѣ и что ничто никогда не измѣнится. Но они пришли и взяли меня.
Гетти умолкла, но она вся дрожала, какъ будто хотѣла сказать еще что-то и не рѣшалась. Дина ждала, да она и не могла еще говорить: сердце ея было слишкомъ полно, и слезы должны были придти прежде словъ. Наконецъ, Гетти вскрикнула съ рыданіемъ:
-- Дина, неужели и теперь, когда я все сказала, я буду все-таки слышать этотъ крикъ и видѣть это мѣсто въ лѣсу.