-- Не знаю?-- Да. Но вѣдь это все равно, какъ съ погодой: я не знаю ничего такого, что давало бы мнѣ право сказать, перемѣнится она или нѣтъ, но я съ утра чувствую, когда она должна перемѣниться. Сета она не любитъ, вѣдь такъ? И не хочетъ идти за него? Но я вижу, что съ тобой она совсѣмъ не та, что съ Сетомъ. Сетъ-ли къ ней подойдетъ, или Джипъ, она принимаетъ это одинаково; но когда ты за завтракомъ сядешь съ нею рядомъ или посмотришь на нее, она сейчасъ-же смутится -- вся такъ и вспыхнетъ. Ты думаешь, мать такъ глупа, что ничего не знаетъ; можетъ быть оно и такъ, а все-таки я раньше тебя на свѣтъ родилась.
-- Но почему же ты думаешь, что смущеніе означаетъ непремѣнно любовь?-- спросилъ Адамъ съ волненіемъ.
-- А что-же другое можетъ оно означать? Не ненависть, я надѣюсь. И отчего ей тебя не любить? Кого-же и любить, если не тебя? Гдѣ найдется человѣкъ красивѣе и умнѣе тебя? А что она методистка, такъ въ этомъ нѣтъ бѣды: укропъ похлебки не испортитъ.
Адамъ сидѣлъ, заложивъ руки въ карманы, и смотрѣлъ въ раскрытую книгу, лежавшую на столѣ, но ничего въ ней не видѣлъ. Онъ дрожалъ, какъ искатель золота, который видитъ много признаковъ, сулящихъ ему близкое открытіе золотоносной жилы, но въ то же время видитъ и печальную возможность разочарованія. Онъ не могъ положиться на проницательность матери: она всегда видѣла то, что ей хотѣлось видѣть. А между тѣмъ теперь, когда его натолкнули на эту мысль, ему вспомнилось многое,-- тысячи незначительныхъ мелочей, неуловимыхъ, какъ рябь на водѣ, поднятая легкимъ вѣтеркомъ, но изъ которыхъ каждая, какъ ему теперь казалось, подтверждала слова его матери.
Лизбета замѣтила, что онъ задѣтъ за живое, и продолжала:
-- Ты увидишь, какъ тебѣ будетъ недоставать ея, когда она уѣдетъ. Ты любишь ее больше, чѣмъ думаешь. Твои глаза слѣдятъ за ней повсюду, какъ глаза Джипа за тобой.
Адамъ не могъ усидѣть долѣе. Онъ всталъ, взялъ шляпу и вышелъ въ поле.
Солнце сіяло,-- то раннее осеннее солнышко, которое -- мы это чувствуемъ,-- даже не глядя на пожелтѣвшія липы и орѣшникъ, свѣтитъ уже не по лѣтнему, то утреннее воскресное солнышко, которое приноситъ съ собою болѣе, чѣмъ осеннюю, тишину для рабочаго человѣка и которое оставляетъ капли росы на тонкихъ нитяхъ паутины въ тѣни живыхъ изгородей.
Адамъ нуждался въ его мирномъ вліяніи; онъ былъ самъ изумленъ, съ какою силою имъ овладѣла эта новая мысль о возможности любви къ нему Дины. Въ душѣ его не оставалось другихъ чувствъ, кромѣ страстнаго желанія убѣдиться, что она любитъ его. Странно, что до этой минуты ему никогда не приходило въ голову, что они могли-бы полюбить другъ друга; за то теперь всѣ его помыслы устремились къ этой возможности. Въ немъ не было ни колебаній, ни сомнѣній насчетъ того, чего онъ желалъ, какъ нѣтъ ихъ у птицы, направляющей въ темнотѣ свой полетъ къ источнику свѣта.
Воскресное осеннее солнце его успокоило, не тѣмъ, что заранѣе примирило его съ разочарованіемъ на тотъ случай, если-бы оказалось, что мать его, что онъ самъ ошибался насчетъ чувствъ Дины. Нѣтъ, оно его успокоило, вливъ въ его душу надежду. Ея любовь была такъ похожа на этотъ тихій солнечный свѣтъ, что она составляла для него какъ-бы одно цѣлое, и онъ одинаково вѣрилъ въ то и другое. И потомъ, мысль о Динѣ была всегда такъ тѣсно связана для него съ грустными воспоминаніями прежней любви, что любовь къ ней не только не ослабляла ихъ, но какъ будто освящала, дѣлала еще дороже. Да, любовь его къ ней выросла изъ прошлаго: то была заря свѣтлаго утра, наставшаго для него теперь.