-- Нѣтъ, мама, спасибо, не надо. Какая ты добрая! проговорилъ съ искренней благодарностью Сетъ и, ободренный такимъ проявленіемъ ея нѣжности, продолжалъ: -- не помолишься-ли ты со мной за отца, за Адама и за всѣхъ насъ? Увидишь, какое это принесетъ тебѣ облегченіе.
-- Ну, что-жъ, помолимся,-- противъ этого я ничего не имѣю.
При всей своей страсти противорѣчить Сету въ своихъ разговорахъ съ нимъ, Лизбета въ фактѣ его набожности смутно усматривала нѣкоторую поддержку и безопасность, и это избавляло ее отъ лишняго труда отправлять духовныя обязанности за свой собственный счетъ.
Итакъ, мать и сынъ опустились на колѣни, и Сетъ началъ молиться о бѣдномъ заблудшемъ отцѣ и о тѣхъ, кто скорбѣлъ за него дома. И когда, помолившись за отца, онъ обратился къ Богу съ воззваніемъ, чтобъ Онъ но допустилъ Адама разбить свой шатеръ въ далекой странѣ, и чтобы мать ихъ, во всѣ дни своего земного странствія, имѣла утѣшеніе и поддержку присутствія своего первенца, у Лизбеты заново щ" лились всегда готовыя слезы, и она громко зарыдала.
Когда они поднялись съ колѣнъ, Сетъ опять пошелъ къ Адаму и сказалъ ему: "Прилягъ ты хоть часа на два, а я за тебя поработаю".
-- Нѣтъ, Сетъ. нѣтъ. Уложи матушку и ложись самъ.
Между тѣмъ Лизбета вытерла слезы и отправилась вслѣдъ за Сетомъ. Она пришла не съ пустыми руками: она несла буро-желтое глинянное блюдо съ поджаренной въ салѣ картошкой, перемѣшанной съ мелко нарѣзанными кусочками мяса. То были трудныя времена, когда пшеничный хлѣбъ и свѣжее мясо составляли роскошь для рабочаго человѣка. Лиз бета робко поставила блюдо на скамью подлѣ Адама и сказала: "Ты можешь поѣсть между дѣломъ. Я принесу тебѣ еще воды".
-- Да, мама, пожалуйста, попросилъ Адамъ ласковымъ голосомъ;-- мнѣ очень хочется пить.
Черезъ полчаса все смолкло; въ домѣ раздавалось лишь громкое тиканье старыхъ часовъ да стукъ инструментовъ Адама. Ночь была тихая. Когда Адамъ, ровно въ полночь, пріотворилъ дверь и выглянулъ во дворъ, единственнымъ движеніемъ въ природѣ, какое онъ могъ замѣтить, было слабое мерцаніе звѣздъ:-- каждая былинка спала.
Усиленный физическій трудъ оставляетъ свободными наши мысли, и онѣ блуждаютъ тогда по прихоти воображенія и чувства. Такъ было въ тотъ вечеръ и съ Адамомъ. Покуда его мускулы работали, умъ оставался пассивнымъ: картины печальнаго прошлаго и такого же печальнаго будущаго проносились передъ нимъ быстрой чередой, смѣняя другъ друга.