Мистрисъ Пойзеръ сдѣлала почтительный книксенъ и дождалась, пока обѣ лошади скрылись за воротами посреди оглушительнаго кудахтанья куръ и хрюканья поросятъ, и подъ аккомпаниментъ негодующаго лая бульдога, исполнявшаго на своей цѣпи какой-то дикій танецъ, ежеминутно грозившій ее оборвать. Этотъ шумный отъѣздъ наполнилъ восхищеніемъ сердце мистрисъ Пойзеръ: онъ служилъ для нея только новымъ доказательствомъ того, какъ хорошо охранялся дворъ ее фермы, и убѣждалъ ее, что ни одинъ бродяга не войдетъ въ него незамѣченнымъ. Итакъ, она смотрѣла вслѣдъ отъѣзжающимъ, пока за капитаномъ Донниторномъ затворились ворота, и только тогда возвратилась на кухню, гдѣ Дина стояла со шляпкой въ рукахъ, поджидая тетку, чтобы сказать ей, что она уходитъ къ Лизбетѣ Бидъ.
Но мистрисъ Пойзеръ, хоть она и замѣтила шляпку, воздержалась отъ разспросовъ по этому поводу: ей надо было сперва облегчить свою душу отъ изумленія, въ которое повергло ее поведеніе мистера Ирвайна.
-- Такъ, значитъ, мистеръ Ирвайнъ не сердится на тебя? Что онъ говорилъ тебѣ, Дина? Не бранилъ за проповѣдь?
-- Нѣтъ, онъ и не думалъ сердиться; онъ былъ со мной очень ласковъ. Мы долго бесѣдовали; мнѣ было какъ-то особенно легко съ нимъ говорить,-- сама не знаю отчего: вѣдь я всегда считала его преданнымъ мірской суетѣ саддукеемъ. Но у него такое пріятное лило!-- а улыбка, точно свѣтъ утренняго солнца.
-- Пріятное?-- я думаю! А какое-же по твоему должно быть у него лицо? проговорила съ досадой мистрисъ Пойзеръ, принимаясь за свое вязанье.-- Пріятное лицо!-- конечно, пріятное. Вѣдь онъ природный джентльменъ, и мать у него какъ картина: хоть всю округу обойди, ты не найдешь другой такой шестидесятипятилѣтней старухи. Стоитъ посмотрѣть на этого человѣка, когда онъ въ воскресенье войдетъ на свою кафедру! Просто сердце радуется -- все равно, какъ если смотришь на густую ниву спѣлой пшеницы или на заливной лугъ, когда на немъ пасется хорошій молочный скотъ: невольно думается, что хорошо жить на свѣтѣ,-- я всегда говорю это Пойзеру... Да, это человѣкъ -- не то. что тѣ людишки, за которыми бѣгаютъ ваши методисты. И поглядѣть то не на что: кожа да кости. Да, я лучше буду любоваться на тѣхъ ободранныхъ коровъ, что пасутся на общемъ выгонѣ, чѣмъ на такихъ сморчковъ. Развѣ такіе люди способны поучать народъ? И какъ имъ знать, что хорошо и что дурно, когда у нихъ такой видъ, точно они во всю свою жизнь не пробовали ничего кромѣ засохшаго сала да прокислаго пирога?.. Ну, что-же сказалъ тебѣ мистеръ Ирвайнъ насчетъ этой твоей сумасбродной затѣи... проповѣди на лугу?
-- Онъ сказалъ только, что слышалъ объ этомъ; онъ ничѣмъ не показалъ, чтобъ это было ему непріятно. Но, тетя, милая, не думайте объ этомъ больше.... Мистеръ Ирвайнъ сказалъ мнѣ одну вещь, которая -- я увѣрена -- огорчитъ васъ, какъ она огорчила меня. Тіасъ Бидъ утонулъ въ ручьѣ прошлою ночью. Его бѣдная жена навѣрно нуждается въ утѣшеніи; я сейчасъ къ ней иду,-- можетъ быть я могу быть ей полезна.
-- Ахъ, Боже мой, Боже мой!-- Конечно иди, дитя мое, но прежде ты должна выпить чаю, сказала мистрисъ Пойзеръ, мгновенно спускаясь отъ высокихъ, пронзительныхъ тоновъ дискантоваго ключа къ пріятнымъ среднимъ нотамъ.-- Черезъ минуту чай поспѣетъ,-- чайникъ уже кипитъ. Кстати и ребятишки сейчасъ явятся,-- имъ тоже пора чай пить. Я очень довольна, что ты надумала провѣдать бѣдную старуху: ты такой человѣкъ, что всякій будетъ тебѣ радъ въ бѣдѣ,-- не потому, что ты методистка; суть не въ методизмѣ, а въ томъ, изъ какого тѣста человѣкъ сдѣланъ. Въ этомъ вся разница, все равно какъ съ сырами: возьми ты сыръ изъ снятого молока и изъ цѣльнаго; называй ихъ какъ хочешь, а ты сейчасъ-же различить ихъ но запаху и по вкусу.... Ну, а Тіасъ Бидъ.... пожалуй и лучше, что Богъ его прибралъ (да проститъ мнѣ Христосъ, что я такъ говорю); за послѣднія десять лѣтъ онъ не приносилъ домашнимъ ничего кромѣ горя.... А ты, когда пойдешь, захвати съ собой бутылочку рому для старухи: можетъ быть это ее подкрѣпитъ, а у нихъ въ домѣ навѣрно не найдется ни капли. Ну, садись-же, дитя, садись къ столу; все равно я не выпущу тебя, пока не напою чаемъ,-- ты такъ и знай.
Во время послѣдней части этой рѣчи мистеръ Пойзеръ достала съ полки чашки и блюдца и направлялась было въ кладовую за хлѣбомъ (сопровождаемая но пятамъ маленькой Тотти, которая появилась на кухнѣ при первомъ звонѣ посуды), когда изъ молочной вышла Гетти, расправляя свои усталыя руки; она приподняла ихъ надъ головой и заложила за затылокъ, скрестивъ пальцы.
Молли, проговорила она томнымъ голосомъ,-- сбѣгай принеси мнѣ пучекъ лопушника; масло готово,-- можно заворачивать.
-- Гетти, слыхала ты, что случилось? спросила ее тетка.