Было только половина пятаго утра, когда Дина, соскучившись лежать безъ сна въ постели, прислушиваясь къ пѣнію птицъ и слѣдя за разсвѣтомъ въ маленькое окошко подъ крышей, встала и начала тихонько одѣваться, стараясь не потревожить Лизбету. Но въ домѣ уже поднялись: кто-то всталъ еще раньше и теперь сошелъ внизъ, предшествуемый Джиномъ. Легкіе шаги Джипа на лѣстницѣ служили для домашнихъ вѣрнымъ знакомъ, что за нимъ идетъ Адамъ, но Дина этого не знала и подумала, что должно быть это Сетъ, такъ какъ Сетъ говорилъ ей, что Адамъ проработалъ всю ночь наканунѣ и очень усталъ. Между тѣмъ Сетъ только-что проснулся отъ стука отворившейся двери. Возбужденіе всего предыдущаго дня, еще подогрѣтое нежданнымъ появленіемъ Дины, не нашло себѣ противовѣса въ физической усталости, такъ какъ онъ не сдѣлалъ и половины той тяжелой работы, какую дѣлалъ ежедневно; поэтому вечеромъ, когда онъ легъ въ постель, сонъ пришелъ къ нему не сразу: онъ проворочался нѣсколько часовъ, прежде чѣмъ уснулъ, а утромъ заспался дольше обыкновеннаго.
Напротивъ, Адама освѣжилъ долгій отдыхъ. Со свойственнымъ ему отвращеніемъ къ праздности онъ торопился начать новый день и побороть въ себѣ скорбное чувство своею сильной волей и сильной рукой. Надъ долиной стояла бѣлая мгла, день обѣщалъ быть яснымъ и теплымъ, и Адамъ рѣшилъ сейчасъ-же послѣ завтрака идти на работу.
"Нѣтъ такого горя на свѣтѣ, котораго человѣкъ не перенесъ бы, пока онъ въ силахъ работать", говорилъ онъ себѣ. "При рода вещей не мѣняется, хотя намъ и кажется, что собственная наша жизнь исполнена перемѣнъ. Шестнадцать есть квадратъ четырехъ,-- рычагъ долженъ быть удлинненъ пропорціонально вѣсу поднимаемой тяжести,-- это остается одинаково вѣрнымъ, несчастливъ-ли человѣкъ, или счастливъ, и лучшая сторона труда та, что онъ даетъ намъ твердую точку опоры внѣ нашей личной жизни".
Онъ умылся, окатилъ голову холодной водой и опять почувствовалъ себя самимъ собой. Съ живыми, какъ всегда, блестящими темными глазами и густыми черными волосами, еще лоснящимися отъ воды, онъ пошелъ въ мастерскую выбрать досокъ на гробъ отцу. Они съ Сетомъ рѣшили отнести эти доски къ Джонатану Бурджу и попросить сдѣлать гробъ кого-нибудь изъ товарищей: имъ не хотѣлось, чтобъ эта печальная работа происходила на глазахъ матери.
Не успѣлъ Адамъ войти въ мастерскую, какъ его чуткое ухо уловило стукъ легкихъ, быстрыхъ шаговъ, спускавшихся съ лѣстницы. Это не могла быть его мать. Наканунѣ вечеромъ, когда пришла Дина, онъ уже спалъ, и теперь не могъ понять, чьи могли быть это шаги. У него мелькнула мысль, глубоко его взволновавшая. Нелѣпая мысль!-- развѣ это могла быть Гетти? Ее послѣднюю онъ могъ разсчитывать увидѣть у себя. И однако ему не хотѣлось пойти посмотрѣть и убѣдиться своими глазами, что это была не она. Онъ стоялъ, облокотившись на доску, за которую только-что было взялся, и прислушивался къ звукамъ, которые воображеніе истолковывало ему въ такомъ радостномъ смыслѣ, что все его строгое умное лицо какъ будто растаяло въ выраженіи робкой ревности. Легкіе шаги двигались по кухнѣ, сопровождаемые шуршаніемъ щетки, подметающей полъ, производя не больше шуму, чѣмъ легкій вѣтерокъ, когда онъ гонитъ по дорогѣ осенніе листья, и воображеніе Адама рисовало ему кругленькое личико съ ямочками на щекахъ, съ темными блестящими глазами и плутовскими улыбками, оглядывающееся на эту щетку, к полненькую фигурку, слегка склонившуюся надъ ней, чтобы ловчѣе взяться за ручку. Нелѣпая, глупая мысль!-- это не могла быть Гетти. Но единственное средство отогнать глупую мысль было пойти и взглянуть, кто это былъ, ибо фантазія только все больше приближала его къ увѣренности, пока онъ стоялъ и прислушивался. Онъ выпустилъ доску и подошелъ къ двери.
-- Здравствуйте, Адамъ Бидъ,-- сказала Дина спокойнымъ груднымъ голосомъ, переставая мести и обративъ на него свои кроткіе сѣрые глаза,-- надѣюсь, вы отдохнули и набрались свѣжихъ силъ для дневного труда?
Это было то-же, что грезить сіяніемъ солнца и проснуться при свѣтѣ луны. Адамъ видѣлъ Дину нѣсколько разъ, но всегда на Большой Фермѣ, гдѣ онъ не могъ вполнѣ отчетливо сознавать ничьего присутствія, кромѣ присутствія Гетти, и только за послѣдніе два, три дня онъ началъ подозрѣвать, что Сетъ ее любитъ, такъ что и участіе къ брату не могло до сихъ привлечь его вниманія на нее. По теперь ея тонкая фигура, ея простое, черное платье и блѣдное, ясное лицо поразили его всею силой новизны впечатлѣнія, всегда отличающей дѣйствительность, когда она заступаетъ мѣсто овладѣвшей было нами иллюзіи. Въ первый моментъ онъ ничего не отвѣтилъ, но смотрѣлъ на нее сосредоточеннымъ, испытующимъ взглядомъ человѣка, внезапно заинтересовавшагося новымъ предметомъ. Въ первый разъ въ своей жизни Дина почувствовала тягостное смущеніе -- сознаніе себя, своей внѣшности: въ темныхъ проницательныхъ глазахъ этого сильнаго человѣка было что-то такое, чего совсѣмъ не было въ его кроткомъ, застѣнчивомъ братѣ. Слабый румянецъ проступилъ у нея на лицѣ; она это почувствовала, смутилась еще больше и покраснѣла ярче. Этотъ румянецъ напомнилъ Адаму о его забывчивости.
-- Простите, я никакъ не ожидалъ, что это вы. Вы очень добры, что навѣстили мою мать въ ея горѣ, проговорилъ онъ мягкимъ, растроганнымъ голосомъ, ибо его быстрый умъ сейчасъ-же подсказалъ ему, зачѣмъ она здѣсь.-- Надѣюсь, моя мать была ласкова съ вами, прибавилъ онъ, не безъ тревоги спрашивая себя, какъ-то приняли Дину.
Да, отвѣчала она, принимаясь опять мести полъ; -- сперва она волновалась, а потомъ замѣтно успокоилась и ночью хорошо спала, хоть и съ перерывами. Когда я отъ нея уходила, она крѣпко спала.
-- Кто принесъ это извѣстіе на Большую Ферму? спросилъ Адамъ, уносясь мыслью къ кому-то, жившему тамъ: ему хотѣлось знать, почувствовала-ли она что-нибудь, услыхавъ эту вѣсть.