-- Мама, заговорилъ онъ почти со слезами,-- у Марти и такъ уже гораздо больше денегъ, чѣмъ у меня.
-- Мама, и я хоцу полклону въ копилку, сказала Тотти.
-- Довольно, довольно, замолчите! Ну, видывалъ-ли кто такихъ негодныхъ дѣтей! Если вы сейчасъ-же не успокоитесь и не будете идти смирно, никто изъ васъ не увидитъ больше своихъ денегъ.
Эта страшная угроза подѣйствовала: три пары маленькихъ ногъ засѣменили впереди, и два ноля, остававшихся до церкви, были пройдены безъ особенно серьезныхъ препятствіи, не смотря на то, что имъ попалась на пути глубокая лужа, кипѣвшая головастиками, на которыхъ мальчики поглядѣли съ тоской, проходя.
Мокрое сѣно, которое завтра предстояло сызнова трясти и поворачивать, было не особенно утѣшительнымъ зрѣлищемъ для мистера Пойзера. Сказать но правдѣ, во время уборки хлѣба и сѣна его частенько-таки одолѣвали сомнѣнія насчетъ пользы отдыха въ воскресные дни; но никакое искушеніе не могло-бы заставить его работать въ полѣ въ праздникъ, хотя-бы даже раннимъ утромъ. Развѣ у Микеля Гольдсворта не пала пара быковъ, послѣ того, какъ онъ пахалъ въ святую пятницу? И развѣ это не доказывало, что работать въ праздникъ грѣшно? А Мартинъ Пойзеръ твердо зналъ, что онъ никогда не будетъ имѣть съ грѣхомъ ничего общаго, и что деньги, добытыя такими путями, не пойдутъ въ прокъ.
-- Просто руки чешутся взяться за сѣно, когда солнышко такъ славно пригрѣваетъ, сказалъ мистеръ Пойзеръ, когда они проходили "большимъ лугомъ".-- Но я никогда не позволю себѣ поступить противъ совѣсти; грѣшно даже и думать объ этомъ. Вонъ Джимъ Векфильдъ -- тотъ, котораго прозвали "бариномъ" -- никогда бывало не разбиралъ, что будни, точно на свѣтѣ нѣтъ ни Бога, ни дьявола. И что-же? До чего онъ дошелъ?-- въ послѣдній разъ на рынкѣ я самъ, своими глазами видѣлъ, какъ онъ продавалъ на улицѣ апельсины.
-- Еще-бы! торжественно согласилась мистрисъ Пойзеръ.-- Кто хочетъ поймать удачу, не долженъ знаться со зломъ: зло плохая приманка для счастья. Если ты добываешь деньги нечистыми средствами, онѣ непремѣнно прожгутъ твой карманъ. Я не хотѣла-бы оставить нашимъ дѣтямъ лишней копѣйки, добытой незаконно. Ну, а погоду посылаетъ намъ Богъ, и мы должны покоряться.
Не смотря на остановку въ пути, превосходная привычка часовъ мистрисъ Пойзеръ забѣгать впередъ сдѣлала то, что когда они пришли въ деревню, было еще только безъ четверти два. Впрочемъ, всѣ, кто пришелъ сюда молиться, уже собрались въ церковной оградѣ, на кладбищѣ. Дома остались почти-что однѣ матери малолѣтнихъ дѣтей въ родѣ Тимофеевой Бессъ, которая стояла теперь у себя на крыльцѣ и кормила ребенка, чувствуя -- какъ чувствуетъ большинство женщинъ въ ея положеніи,-- что больше съ нея и спрашивать нечего.
Нельзя сказать, чтобы весь этотъ народъ столпился на кладбищѣ такъ рано -- задолго до начала службы -- съ единственной цѣлью посмотрѣть, какъ будутъ хоронить Тіаса Бида; они всегда собирались такъ рано. Правда, женщины сейчасъ-же входили въ церковь, гдѣ и принимались болтать между собой -- конечно, въ полголоса -- черезъ высокія спинки скамей о своихъ болѣзняхъ и о томъ, что докторское лекарство никуда не годится, и что настой изъ одуванчиковъ и другія домашнія средства гораздо дѣйствительнѣе, и о томъ, что прислуга съ каждымъ годомъ становится требовательнѣе относительно жалованья, а работаетъ хуже, и что теперь не найдешь ни одной порядочной служанки, на которую можно было-бы положиться, и о томъ, какъ дешево предлагаетъ за масло Треддльстонскій зеленщикъ мистеръ Дингаль, и что есть много основаній сомнѣваться въ его состоятельности, хотя мистрисъ Дингаль добрая женщина, и ее нельзя не пожалѣть, потому что у нея хорошее родство. Мужчины-же тѣмъ временемъ стояли въ оградъ, и кромѣ пѣвчихъ, которые отправлялись на хоры заранѣе, гдѣ каждый репетировалъ вполголоса отрывки изъ своей партіи, никто не входилъ въ церковь, пока на каѳедрѣ не появлялся мистеръ Ирвайнъ. Они не видѣли причины забираться туда спозаранку (что имъ было дѣлать въ церкви, когда служба еще не началась?) и не допускали мысли, чтобы какая-либо земная власть могла покарать ихъ за то, что они постоятъ въ оградѣ и поболтаютъ немного о дѣлахъ.
Чеда Крэнеджа невозможно узнать: сегодня у него его воскресное, чистое лицо, котораго всегда пугается его маленькая внучка и начинаетъ кричать, принимая его за чужого. Но опытный глазъ сейчасъ-же признаетъ въ немъ деревенскаго кузнеца по той униженной почтительности, съ какою этотъ рослый и задорный дѣтина снимаетъ шляпу передъ фермерами. Ибо Чедъ Крэнеджъ придерживается того мнѣнія, что рабочій человѣкъ долженъ ставить свѣчку... одному господину, который, говорятъ, такъ-же черенъ, какъ кузнецъ въ будніе дни. Впрочемъ, хоть это правило поведенія выходитъ въ его устахъ и несовсѣмъ благозвучно, Чедъ не подразумѣваетъ подъ нимъ ничего особенно дурного: онъ хочетъ только сказать, что кузнецъ долженъ обращаться почтительно съ людьми, у которыхъ есть лошади, потому-что кузнецу нужно ковать. Чедъ и группа чернорабочихъ держались въ сторонѣ отъ могилы подъ бѣлымъ кустомъ, гдѣ шло отпѣваніе; но Огненный Джимъ и нѣсколько человѣкъ работниковъ съ фермъ обступили ее плотной кучкой и стояли съ непокрытыми головами вмѣстѣ съ вдовой и сыновьями покойнаго въ качествѣ участниковъ похоронъ. Остальные занимали среднюю позицію; они то наблюдали за группой у могилы, то прислушивались къ разговору фермеровъ, стоявшихъ отдѣльной кучкой у церковныхъ дверей. Къ этой-то кучкѣ присоединился теперь Мартинъ Поизеръ, между тѣмъ какъ семья его прошла прямо въ церковь. Тутъ-же пребывалъ и мистеръ Кассонъ, хозяинъ "Герба Донниторновъ". Онъ стоялъ въ самой поразительной изъ своихъ позъ -- заложивъ указательный палецъ правой руки за пуговицу жилета, засунувъ лѣвую въ карманъ панталонъ и согнувъ голову на бокъ. Въ общемъ онъ очень напоминалъ актера безъ рѣчей, но который, тѣмъ не менѣе чувствуетъ, что публика признаетъ его артистомъ на главныя роли, и представлялъ любопытный контрастъ со старикомъ Бурджемъ, который стоялъ, заложивъ руки за спину, и, согнувшись впередъ, покашливалъ удушливымъ кашлемъ, презирая въ душѣ все, что не могло быть обращено въ наличныя деньги. Сегодня эта компанія разговаривала не такъ громко, какъ обыкновенно, стѣсняемая, быть можетъ, звуками голоса мистера Ирвайна, дочитывавшаго послѣднюю молитву панихиды. У каждаго изъ этихъ людей нашлось слово сожалѣнія для бѣднаго Тіаса, но теперь разговоръ коснулся болѣе близкой имъ темы -- ихъ общаго неудовольствія противъ Сатчеля, управляющаго мистера Донниторна, разыгрывавшаго въ замкѣ роль эконома и дворецкаго во всѣхъ тѣхъ случаяхъ, когда отказывался отъ этой роли самъ сквайръ, ибо этотъ джентльменъ доводилъ свою мелочность до того, что собственноручно получалъ ренту со своихъ арендаторовъ и самолично торговался изъ-за собственнаго своего лѣса. Такой предметъ разговора былъ только лишней причиной понижать голоса, такъ какъ самъ Сатчель могъ каждую минуту показаться на мощеной дорожкѣ, которая вела къ церкви. Впрочемъ, вскорѣ всѣ разомъ затихли, потому что голосъ мистера Ирвайна умолкъ, и группа людей, окружавшихъ могилу подъ бѣлымъ кустомъ, направилась къ церкви.