Стоявшіе у церковныхъ дверей разступились и сняли шляпы, пропуская мистера Ирвайна. За нимъ шли Адамъ съ Сетомъ и между ними ихъ мать, ибо Джошуа Раннъ, исполнявшій, кромѣ должности приходского клерка, еще и обязанности старшаго могильщика, былъ занятъ и не могъ слѣдовать за ректоромъ въ ризницу. Но родные покойника подошли не сразу. Лизбета еще остановилась и оглянулась въ послѣдній разъ на могилу. Теперь тамъ виднѣлась только кучка черной земли,-- все было кончено. А между тѣмъ сегодня она плакала меньше, чѣмъ всѣ эти дни со смерти мужа; къ ея горю -- какъ ни было оно велико,-- примѣшивалось непривычное сознаніе собственной важности,-- сознаніе, что изъ ея дома хоронятъ покойника, и что она -- первое лицо на этихъ похоронахъ,-- что мистеръ Ирвайнъ служилъ панихиду по ея мужѣ, и что въ церкви будутъ пѣть для него особый похоронный псаломъ. И это пріятное возбужденіе, шедшее въ разрѣзъ съ ея горемъ, сказалось еще сильнѣе, когда она съ сыновьями подходила къ церковнымъ дверямъ и видѣла, какими сочувственными, дружескими поклонами встрѣчали ихъ земляки.
Наконецъ мать и сыновья прошли въ церковь, и остальные послѣдовали за ними одинъ за другимъ. Но нѣсколько человѣкъ еще замѣшкалось на паперти; быть можетъ, это объяснялось тѣмъ, что они увидѣли карету Донниторновъ, медленно поднимавшуюся по склону холма; быть можетъ, видъ этой кареты убѣдилъ ихъ, что не было никакой нужды торопиться.
Но вотъ раздались звуки органа; запѣли вечерній гимнъ, которымъ всегда начиналась служба: теперь надо было входить и занимать мѣста.
Я не могу сказать, чтобы внутренность Гейслопской церкви была замѣчательна чѣмъ-нибудь другимъ, кромѣ сѣдой древности своихъ массивныхъ дубовыхъ скамей, размѣщенныхъ по обѣ стороны узкаго придѣла. Во всякомъ случаѣ эта церковь была безспорно свободна отъ современнаго недостатка -- обилія галлерей. Хоры ея состояли изъ двухъ отдѣльныхъ узенькихъ скамеекъ, занимавшихъ середину праваго ряда, такъ что Джошуа Ванну требовалось очень немного времени на то, чтобы занять на одной изъ нихъ свое мѣсто перваго баса и затѣмъ, по окончаніи пѣнія, возвратиться къ своему аналою. Каѳедра и аналой -- ровесники массивнымъ скамьямъ -- помѣщались но одну и ту-же сторону длинной аркады, которая вела въ алтарь, и здѣсь-же, подъ аркадой стояли двѣ особыя скамьи для семейства и слугъ мистера Донниторна. Но могу васъ увѣрить, что эти старыя скамьи, въ соединеніи съ желтоватымъ цвѣтомъ стѣнъ, придавали необыкновенно пріятный гонъ этому убогому храму и въ высшей степени гармонировали съ румяными лицами и яркими жилетами его прихожанъ. А къ сторонѣ алтаря картина оживлялась еще и малиновымъ цвѣтомъ, такъ какъ на каѳедрѣ и на скамьѣ Донниторновъ лежали красивыя малиновыя подушки, а передъ самымъ алтаремъ вся эта перспектива заканчивалась малиновой завѣсой съ золотыми лучами, вышитыми собственными ручками миссъ Лидіи Донниторнъ.
Но даже и безъ этой малиновой завѣсы здѣсь должно было становиться тепло и уютно, когда на каѳедрѣ появлялся мистеръ Ирвайнъ и обводилъ ласковымъ взглядомъ свою скромную паству -- здоровыхъ стариковъ -- быть можетъ сгорбленныхъ и согнувшихся въ колѣняхъ, но достаточно сильныхъ, чтобы еще много лѣтъ чинить изгороди и рѣзать солому для крыши, высокія статныя фигуры и грубыя, загорѣлыя лица каменьщиковъ и плотниковъ,-- зажиточныхъ фермеровъ съ ихъ толстощекими ребятишками,-- чистенькихъ старухъ, все больше женъ работниковъ на фермахъ, съ ихъ выглядывающею изъ подъ черныхъ шляпокъ бѣлоснѣжной полоской чепцовъ и по локоть голыми сморщенными руками, безстрастно сложенными на груди. Ибо никто изъ этихъ стариковъ не имѣлъ въ рукахъ молитвенника, да и зачѣмъ?-- никто изъ нихъ не умѣлъ читать. Но они знали нѣсколько хорошихъ молитвъ наизусть, и ихъ сморщенныя губы беззвучно шевелились, повторяя за священникомъ святыя слова -- безъ особенно яснаго пониманія, это правда, но съ простодушной вѣрой въ могущество этихъ словъ охранить ихъ отъ зла и призвать на ихъ головы Божію благодать. А теперь всѣ лица были видны, потому что всѣ стояли -- маленькія дѣти на скамьяхъ, выглядывая изъ за высокихъ спинокъ,-- пока пѣвчіе пѣли прекрасный вечерній гимнъ епископа Кена на одинъ изъ тѣхъ живыхъ церковныхъ напѣвовъ, которые умерли вмѣстѣ съ послѣднимъ поколѣніемъ ректоровъ и приходскихъ клерковъ-хористовъ. Мелодіи, какъ свирѣль Пана, умираютъ съ тѣми, кто любилъ ихъ и слушалъ.
Адама не было на его всегдашнемъ мѣстѣ между пѣвчими; онъ сидѣлъ съ матерью и братомъ и съ удивленіемъ замѣтилъ, что Бартль Масси тоже отсутствуетъ,-- обстоятельство, доставлявшее большое удовольствіе мистеру Джошуа Ранну, который пускалъ свои басовыя ноты съ особеннымъ благоволеніемъ и бросалъ особенно суровые взгляды черезъ очки на богоотступника Билля Маскери.
Я убѣдительно васъ прошу вообразить мистера Ирвайна въ тотъ моментъ, когда онъ обозрѣваетъ эту картину, стоя на каѳедрѣ въ своемъ широкомъ бѣломъ стихарѣ, который удивительно къ нему идетъ, съ напудренными, зачесанными назадъ волосами, съ своимъ роскошнымъ смуглымъ цвѣтомъ лица и тонко очерченными ноздрями и верхней губой, ибо въ этомъ добромъ и гордомъ лицъ есть своего рода святость, какъ и во всѣхъ человѣческихъ лицахъ, въ которыхъ свѣтится благородная душа. И надо всѣмъ этимъ сіяетъ прелестное іюньское солнце, проникая сквозь старыя окна съ желтыми красными и синими стеклами, отбрасывающими веселые блики на противоположную стѣну.
Мнѣ кажется, что сегодня взглядъ мистера Ирвайна, обводя молящихся, чуть-чуть подольше остановился на той скамьѣ, которую занимала семья Пойзеровъ. Была здѣсь и еще одна пара темныхъ глазъ, которая не могла не обращаться въ ту сторону и не останавливаться на прелестной розовой съ бѣлымъ фигуркѣ. Но Гетти не замѣчала ничьихъ взглядовъ: она была вся поглощена мыслью о томъ, что Артуръ Донни торнъ скоро войдетъ въ церковь,-- навѣрно его карета уже стоитъ у церковныхъ дверей. Она ни разу не видѣла его съ того вечера, послѣ ихъ разставанья въ лѣсу, и -- Боже мой!-- какъ долго тянулось для ноя это время! Ея жизнь шла по прежнему; чудеса, случившіяся въ тотъ памятный вечеръ, не принесли съ собой никакихъ перемѣнъ, они казались ей теперь почти сномъ. Когда она услышала стукъ захлопнувшейся двери, сердце ея забилось такъ сильно, что она не смѣла поднять глазъ. Она почувствовала скорѣе, чѣмъ увидѣла, что тетка ея кланяется; она тоже присѣла Должно быть, это старый сквайръ: онъ всегда входитъ первымъ -- этотъ маленькій сморщенный старикашка,-- и всегда такъ смѣшно оглядывается своими близорукими глазами на поклоны прихожанъ. Потомъ она догадалась, что прошла миссъ Лидія, и какъ ни любила она разсматривать ея маленькую шляпку съ гирляндой чайныхъ розъ вокругъ тульи, сегодня она о ней и не вспомнила. Но что это значитъ?-- больше не кланяются. Вѣрно онъ не пришелъ. Мимо нея промелькнули: черная шляпка ключницы, хорошенькая соломенная шляпа камеристки, принадлежавшая когда-то миссъ Лидіи, и напудренныя головы дворецкаго и лакея, но больше никто не проходилъ -- она это навѣрное знала. Нѣтъ, онъ не пришелъ. Но все таки она посмотритъ,-- она могла ошибиться: вѣдь она еще не смотрѣла но настоящему. И Гетти подняла рѣсницы и бросила робкій взглядъ на малиновую скамью передъ алтаремъ: тамъ были только старикъ Донниторнъ, протиравшій свои очки бѣлымъ платкомъ, да миссъ Лидія, открывавшая свой большой золотообрѣзный молитвенникъ. Холодное разочарованіе сжало сердце Гетти. Она не могла этого вынести; она почувствовала, что блѣднѣетъ; губы ея задрожали, она была готова заплакать. О. что ей дѣлать! Всѣ теперь догадаются что съ ней, всѣ поймутъ, что она плачетъ оттого, что Артуръ не пришелъ. А тутъ еще этотъ противный мистеръ Крегъ съ какимъ-то удивительнымъ оранжерейнымъ цвѣткомъ въ петличкѣ таращитъ на нее глаза -- она это чувствовала. Она едва могла дождаться начала общей исповѣди, когда ей можно будетъ спуститься на колѣни вмѣстѣ съ другими. И тутъ-то двѣ крупныя капли скатились у нея по щекамъ. Впрочемъ, кромѣ добродушной Молли, никто ихъ не замѣтилъ, такъ какъ дядя и тетка стояли впереди. Молли, не допускавшая никакой другой причины слезъ въ церкви, кромѣ дурноты, о которой она имѣла лишь смутное, традиціонное представленіе, немедленно вытащила изъ кармана какой-то смѣшной плоскій синій флакончикъ съ нюхательными солями и послѣ довольно долгихъ хлопотъ съ пробкой, которая не хотѣла выниматься, сунула его подъ носъ Гетти. "Не пахнетъ", шепнула она, въ полной увѣренности, что въ этомъ-то и состоитъ главное преимущества старыхъ солей надъ свѣжими: онѣ не щиплютъ вамъ носа и вмѣстѣ съ тѣмъ помогаютъ. Гетти нетерпѣливо оттолкнула флакончикъ, но эта маленькая вспышка досады сдѣлала то, чего не сдѣлали-бы никакія соли: она заставила ее взять себя въ руки, вытереть слѣды слезъ и постараться больше не плакать. Въ узкой, тщеславной натурѣ Гетти была своего рода сила характера. Все на свѣтѣ она перенесла-бы легче, чѣмъ насмѣшку; ей нестерпимо было думать, что на нее могутъ указывать и смотрѣть съ какимъ-либо инымъ чувствомъ кромѣ восхищенія. Она скорѣе до крови запуститъ ногти въ свои нѣжныя ладони, чѣмъ выдастъ людямъ тайну, которую она хочетъ отъ нихъ скрыть.
Какія мысли проносились въ ея головѣ, какія чувства волновали ее, пока мистеръ Ирвайнъ произносилъ торжественные слова "отпущенія", къ которымъ уши ея были глухи, и потомъ, во время всѣхъ переходовъ послѣдующаго воззванія. Обманутое ожиданіе близко граничитъ съ гнѣвомъ, и вскорѣ гнѣвъ взялъ верхъ надъ всѣми выводами, къ какимъ только могла придти ея узкая изобрѣтательность для объясненія отсутствія Артура, предполагая, что онъ дѣйствительно хотѣлъ быть въ церкви, что онъ дѣйствительно хотѣлъ ее видѣть. И къ тому времени, когда она поднялась съ колѣнъ -- машинально, вслѣдъ за другими,-- на щекахъ ея опять игралъ румянецъ, и даже ярче прежняго, потому что въ ея душѣ бушевало негодованіе, и она сочиняла про себя гнѣвныя рѣчи -- говорила, что она ненавидитъ Артура за то, что онъ заставилъ ее страдать, и хочетъ, чтобъ и онъ тоже страдалъ. А между тѣмъ, пока этотъ себялюбивый гнѣвъ разгорался въ ея сердцѣ, глаза ея были опущены на молитвенникъ, и темная бахрома рѣсницъ была плѣнительна, какъ всегда. Адамъ Бидъ подумалъ это, когда взглянулъ на нее, поднявшись съ колѣнъ.
Но мысли о Гетти не дѣлали Адама глухимъ къ словамъ божественной службы. Чувство его къ Гетти сливалось со всѣми другими глубокими чувствами, для которыхъ эти святыя слова служили сегодня проводникомъ, какъ это всегда бываетъ съ нами въ минуты душевнаго подъема, когда къ ощущеніямъ даннаго момента примѣшивается сознаніе нашего прошлаго и воображаемаго будущаго. А для Адама -- для наполнявшихъ его чувствъ -- церковная служба была такимъ проводникомъ, лучше котораго нельзя было придумать: эта смѣсь смиренія, раскаянія и порываній къ небу, это непрестанное чередованіе воплей о помощи съ страстными вспышками вѣры и славословіями, эти вновь и вновь повторяющіяся слова отвѣтныхъ возгласовъ и знакомый ритмъ короткихъ молитвъ говорили его душѣ гораздо больше, дѣйствовали на него гораздо сильнѣе, чѣмъ могла-бы подѣйствовать всякая другая форма поклоненія божеству. Вѣроятно и первымъ христіанамъ, всю жизнь съ ранняго дѣтства молившимся въ катакомбахъ, свѣтъ факеловъ и черныя тѣни живѣе напоминали о присутствіи Божества, нежели свѣтъ дня на улицахъ языческихъ городовъ. Тайна нашихъ ощущеній лежитъ не въ одномъ только ихъ объектѣ, а еще и въ неуловимой связи его cъ нашимъ прошлымъ. Неудивительно, что она ускользаетъ отъ несочувствующаго наблюдателя, и напрасно онъ будетъ вооружаться своею наблюдательностью, желая проникнуть ее: съ такимъ-же успѣхомъ онъ могъ бы вооружиться очками для того, чтобы различить запахъ.