Но даже на случайнаго посѣтителя богослуженіе въ Гейслопской церкви должно было дѣйствовать особенно сильно -- сильнѣе, чѣмъ въ большинствѣ церквей нашихъ глухихъ деревень; и на то была своя, особая причина, о которой -- я убѣжденъ -- вы нимало не догадываетесь. Причина эта была -- чтеніе нашего пріятеля Джошуа Раина. Гдѣ этотъ простой деревенскій башмачникъ научился такъ удивительно читать -- оставалось тайной даже для самыхъ близкихъ его друзей. Я думаю, что главнымъ его учителемъ была природа. Природа вложила часть своей музыки въ ограниченную душу этого честнаго ремесленика, какъ она это дѣлала и для другихъ узкихъ душъ до него. Во всякомъ случаѣ природа дала ему его чудесный басъ и музыкальное ухо; но я не рискну утверждать положительно, что только голосъ и слухъ вдохновляли его въ тѣхъ богатѣйшихъ модуляціяхъ, съ какими онъ подавалъ свои отвѣтные возгласы. Его манеру читать, когда голосъ его отъ глубокаго forte переходилъ къ меланхолическому piano, замирая на концѣ послѣдняго слова гудящимъ, едва слышнымъ эхо, въ родѣ того, какъ замираютъ дрожащіе звуки хорошей віолончели, я могу сравнить по силѣ тихой скорби, проникавшей ее, развѣ только съ порывами и завываніемъ осенняго вѣтра въ лѣсу. Можетъ показаться страннымъ, что я такъ говорю о чтеніи какого-то приходскаго клерка -- человѣка въ ржавыхъ желѣзныхъ очкахъ, съ щетинистыми волосами, съ широкой шеей и заостреннымъ, сдавленнымъ черепомъ. Но таковы капризы природы: изящный джентльменъ съ великолѣпной наружностью и поэтическими стремленіями поетъ жестоко не въ тонъ,-- она это допускаетъ и даже ничѣмъ не намекнетъ ему, что онъ поетъ фальшиво, но позаботится о томъ, чтобы какой-нибудь узколобый дѣтина, распѣвая балладу въ углу кабачка, оставался вѣренъ, какъ птица, мелодіи и размѣру.
Самъ Джошуа не слишкомъ цѣнилъ свое чтеніе; онъ гораздо больше гордился своимъ пѣніемъ и, переходя отъ аналоя на хоры, дѣлалъ это всегда съ усиленнымъ сознаніемъ собственной важности. А сегодня тѣмъ болѣе. Случай былъ чрезвычайный: умеръ старикъ, знакомый всему приходу,-- умеръ страшной смертью, безъ покаянія,-- а для ума крестьянина ничего не можетъ быть ужаснѣе этого,-- и вотъ, въ намять его внезапной смерти они будутъ пѣть похоронный псаломъ. Къ тому-же Бартля Масси не было въ церкви, и слѣдовательно ничто не будетъ затмѣвать славы Джошуа, какъ пѣвца. И они запѣли. Напѣвъ былъ торжественный, въ минорномъ тонѣ. Въ старинныхъ псалмахъ много скорбнаго, и слова: "Ты сметаешь насъ, какъ потокомъ; мы исчезаемъ, какъ сны" казались какъ-то особенно подходящими къ смерти бѣднаго Тіаса. Мать и сыновья слушали -- каждый съ своимъ, особымъ чувствомъ. Лизбета безотчетно вѣрила, что это пѣніе на пользу ея мужу: оно составляло часть тѣхъ "хорошихъ" похоронъ, на которыхъ она такъ настаивала; она часто дѣлала его несчастнымъ при жизни; но это, по ея понятіямъ, не было для него такимъ зломъ, какъ еслибы она лишила это приличнаго погребенія. Чѣмъ больше говорилось объ ея покойникѣ, чѣмъ больше дѣлалось для него, тѣмъ лучше ему на томъ свѣтѣ. Такъ чувствовала бѣдная темная крестьянка Лизбета, смутно понимая, что человѣческая любовь и жалость служатъ источникомъ вѣры въ иную, высшую любовь. Сетъ, всегда отличавшійся чувствительностью, проливалъ слезы и старался увѣрить себя, что довольно одного мига созданія передъ концомъ, чтобы получить прощеніе и примириться съ Богомъ, припоминая все, что онъ когда-нибудь слышалъ объ этомъ, ибо не говорилось-ли въ этомъ самомъ псалмѣ, который теперь пѣли, что пути Божіи неисповѣдимы, и дѣла Его не ограничены временемъ? Съ Адамомъ никогда еще до сихъ поръ не случалось, чтобъ онъ былъ не въ силахъ участвовать въ божественномъ пѣніи. Онъ пережилъ не мало горя; его испытанія начались съ отроческихъ лѣтъ, но это была первая скорбь, лишившая его голоса и -- странная вещь!-- скорбь была именно въ томъ, что онъ освободился отъ главнаго источника своихъ прежнихъ тяготъ и скорбей. Ему не пришлось пожать руку отцу передъ разлукой и сказать: "Отецъ, ты знаешь, я любилъ тебя; я никогда не забывалъ, чѣмъ я тебѣ обязанъ, какъ много ты дѣлалъ для меня, когда я былъ ребенкомъ,-- прости-же меня, если я бывалъ нетерпѣливъ съ тобой иной разъ". Адамъ не вспоминалъ сегодня, какъ много тяжелаго труда онъ положилъ на отца, сколько пошло на него его кровныхъ, заработанныхъ денегъ; онъ думалъ о томъ, что долженъ былъ чувствовать старикъ въ минуты своего униженія. Когда наше негодованіе переносится въ покорномъ молчаніи, укоры совѣсти являются обыкновеннымъ послѣд ствіемъ этого: насъ начинаютъ грызть сомнѣнія, мы упрекаемъ себя, если не въ недостаткѣ справедливости, то въ недостаткѣ великодушія во всякомъ случаѣ. Насколько-же сильнѣе должно быть это чувство, когда предметъ нашего гнѣва ушелъ отъ насъ въ страну вѣчнаго безмолвія, когда лицо его вспоминается намъ, какимъ мы видѣли его въ послѣдній разъ -- запечатлѣнное кроткимъ покоемъ смерти.
"Да, я былъ слишкомъ суровъ, говорилъ себѣ Адамъ.-- Я всегда этимъ грѣшу: я не умѣю быть терпѣливымъ съ людьми, когда они дурно поступаютъ; сердце мое закрывается для нихъ, и я не могу заставить себя имъ простить. Я и самъ вижу, что въ моей душѣ больше гордости, чѣмъ любви. Такимъ я былъ и съ отцомъ: мнѣ легче было лишнюю тысячу разъ ударить молоткомъ, чѣмъ заставить себя сказать ему доброе слово. Я исполнялъ свою обязанность -- работалъ для отца; но вѣдь дьяволъ прикладываетъ свою руку не къ однимъ нашимъ грѣхамъ, а и къ тому, что мы зовемъ своими обязанностями. Быть можетъ все то хорошее, что я когда-нибудь сдѣлалъ, было легчайшимъ для меня. Мнѣ всегда было пріятнѣе работать, чѣмъ сидѣть сложа руки, а вотъ свой нравъ покорить, смирить свою гордость -- вотъ это было для меня настоящей тяжелой работой. Мнѣ кажется, что еслибы сейчасъ я возвратился домой и засталъ тамъ отца -- живого, я велъ-бы себя иначе; такъ мнѣ теперь кажется, но какъ знать?-- можетъ быть только то и служитъ намъ урокомъ, что мы узнаемъ слишкомъ поздно. Хорошо было-бы, еслибъ мы всегда помнили, что жизнь нельзя передѣлывать заново. На этомъ свѣтѣ нѣтъ искупленія: что ты сдѣлалъ дурного, того ужъ не исправишь, какъ не исправишь невѣрнаго вычитанія тѣмъ, что сдѣлаешь вѣрно сложеніе".
Таковъ былъ главный тонъ мыслей Адама со дня смерти его отца, и торжественный, печальный напѣвъ похороннаго гимна только усиливалъ напряженность этихъ привычныхъ мыслей, Въ такомъ-же направленіи подѣйствовала на него и проповѣдь, для которой мистеръ Ирвайнъ взялъ текстъ, имѣвшій отношеніе къ смерти Тіаса. Это была простая, коротенькая проповѣдь на слова: "Среди жизни мы въ смерти"; проповѣдникъ говорилъ о томъ, что только настоящую минуту можемъ мы считать своею, и потому, если мы хотимъ быть справедливы и сострадательны, если хотимъ доказать свою любовь нашимъ близкимъ, мы должны пользоваться этой минутой. Все старыя истины, но то, что мы считали избитой, старой истиной, поражаетъ насъ какъ новость, когда мы видѣли мертвое лицо человѣка, составлявшаго часть нашей жизни. Не совершенно-ли также, желая показать намъ эффектъ какого-нибудь новаго яркаго свѣта, вы освѣщаете имъ самые обыденные, знакомые намъ предметы, чтобы мы могли лучше оцѣнить его силу, вспоминая тѣ-же предметы при болѣе сумрачномъ освѣщеніи?
Но вотъ настала минута послѣдняго благословенія, и раздались слова: "Благословеніе Господне на васъ", исполненныя вѣчнаго, высокаго смысла и какъ-бы сливавшіяся съ тихимъ сіяніемъ вечерняго солнца, падавшимъ сверху на склоненныя головы молящихся. Затѣмъ всѣ тихо поднялись съ мѣстъ; матери одѣвали маленькихъ дѣтей, проспавшихъ всю проповѣдь, отцы собирали молитвенники; наконецъ всѣ потянулись къ выходу черезъ старинную аркаду и высыпали на паперть и на зеленое кладбище. Начался обмѣнъ учтивостей, завязалась пріятельская бесѣда, посыпались приглашенія къ чаю ибо въ воскресенье всякій былъ радъ гостю,-- воскресенье такой день, когда всѣ должны быть въ своемъ лучшемъ нарядѣ и въ самомъ хорошемъ расположеніи духа.
Мистеръ и мистрисъ Пойзеръ остановились на паперти, поджидая Адама; имъ не хотѣлось уйти, не сказавъ ласковаго слова вдовѣ и ея сыновьямъ.
-- Не падайте духомъ, мистрисъ Бидъ, сказала мистрисъ Пойзеръ, когда тѣ подошли, и они всѣ вмѣстѣ тронулись въ путь.-- Мужья и жены должны считать себя счастливыми, если они дожили вмѣстѣ до сѣдыхъ волосъ и выроста я и дѣтей.
-- Конечно,-- подтвердилъ мистеръ Пойзеръ: -- тогда имъ недолго ждать другъ друга на томъ свѣтѣ. А у васъ, мистрисъ Бидъ, такіе два молодца сына, что другихъ такихъ по всей округѣ не сыщешь. Впрочемъ у васъ и должны быть здоровыя дѣти: я помню, какимъ высокимъ, широкоплечимъ дѣтиной былъ бѣдный Тіасъ въ свое время. Да и вамъ грѣхъ пожаловаться: вонъ какъ вы до сихъ поръ прямо держитесь -- лучше любой изъ нынѣшнихъ молоденькихъ женщинъ.
-- Да, битая посуда, говорятъ, два вѣка живетъ,-- сказала Лизбета,-- только ей-то мало отъ этого проку. Чѣмъ скорѣй меня положатъ подъ Бѣлыми Кустами, тѣмъ лучше; я никому теперь не нужна.
Адамъ никогда не возражалъ на эти маленькія несправедливыя жалобы, но Сетъ сказалъ: