М-съ Давило замолчала, и въ головѣ у нея снова мелькнулъ обычный вопросъ: "Что-же случилось между нею и Грандкортомъ?"
-- Я оставлю у себя ожерелье, мама,-- сказала Гвендолина послѣ минутнаго молчанія,-- а остальныя вещи продайте за сколько-бы тамъ ни было. Я все равно ихъ никогда не надѣну. Я отрекаюсь отъ міра, какъ монахиня. Господи! Неужели всѣ несчастныя послушницы чувствуютъ то-же, что я?
-- Не преувеличивай, голубушка.
-- Какъ вы можете знать, что я, преувеличиваю, когда я говорю о своихъ чувствахъ, а не о чужихъ?
Она вынула изъ кармана носовой платокъ съ оторваннымъ угломъ, снова завернула въ него ожерелье и спрятала въ свой нессесеръ. М-съ Давило посмотрѣла на нее съ удивленіемъ но не посмѣла спросить объясненія этого страннаго поступка; впрочемъ, и сама Гвендолина была-бы въ затрудненіи дать удовлетворительное объясненіе своимъ дѣйствіямъ. Внутреннее побужденіе, заставлявшее ее оставить у себя ожерелье, было слишкомъ туманнымъ и сложнымъ. Оно происходило отъ того элемента суевѣрія, который существуетъ у многихъ людей, несмотря на ихъ умъ и образованіе, такъ-какъ страхъ и надежда, касающіеся лично насъ, сильнѣе всякихъ аргументовъ. Гвендолина не могла отдать себѣ яснаго отчета, почему она вдругъ не захотѣла разстаться съ ожерельемъ, какъ она затруднилась-бы объяснить, почему ей бывало страшно оставаться одной среди поля. Она ощущала какое-то смутное, но глубокое волненіе при воспоминаніи о Дерондѣ; было-ли это оскорбленная гордость и негодованіе, или страхъ и неограниченное довѣріе -- трудно сказать. Для объясненія нашихъ бѣдствій часто необходимо принимать въ соображеніе обширную невѣдомую и на карты ненанесенную область нашего ума и сердца.
ГЛАВА XXV.
Великіе государи даютъ знать міру о своихъ намѣреніяхъ и колеблютъ фонды на биржѣ очень немногими, лаконическими словами. Точно также Грандкортъ, узнавъ объ отъѣздѣ Гвендолины изъ Лейброна небрежно въ общемъ разговорѣ замѣтилъ, что модныя минеральныя воды Лейброна были трущобой, еще худшей чѣмъ Баденъ. Этого замѣчанія было достаточно для м-ра Луша, и онъ тотчасъ понялъ, что его патронъ намѣренъ возвратиться въ Дипло. Конечно, исполненіе этого плана не было дѣломъ неотложнымъ и втеченіи цѣлаго слѣдующаго дня Грандкортъ не далъ прямого приказанія готовиться въ путь, быть можетъ, отчасти потому, что Лушъ замѣтно ожидалъ такого распоряженія. Онъ долго медлилъ за своимъ туалетомъ, послѣ котораго всегда казался поблекшимъ слѣпкомъ безукоризненнаго приличія, невольно заставлявшимъ краснѣть за свою пошлость здоровыя, свѣжія лица; потомъ онъ, по обыкновенію, пошелъ на террасу, въ игорную залу, въ читальню и цѣлый день слонялся безъ всякой цѣли, не обращая вниманія ни на кого и ни на что. Впрочемъ, встрѣтивъ леди Малинджеръ, онъ съ нѣкоторымъ усиліемъ приподнялъ шляпу и внимательно выслушалъ замѣчаніе о цѣлебной силѣ мѣстнаго источника.
-- Да,-- отвѣтилъ онъ;-- я слыхалъ, что, милостью Провидѣнія, игорные притоны всегда одарены цѣлебными источниками.
-- О! это, вѣроятно, шутка,-- сказала невинная леди Малинджеръ, обманутая серьезнымъ тономъ Грандкорта.
-- Можетъ быть,-- произнесъ онъ тѣмъ-же тономъ.