-- Вы очень добры, обезпечивъ маму. Вы взяли на себя большую обузу, женившись на дѣвушкѣ, неимѣвшей ничего, кромѣ бѣдныхъ родственниковъ.
-- Не могъ-же я позволить ей жить хуже матери моего лѣсника,-- отвѣтилъ Грандкортъ равнодушно, не вынимая изо рта сигары.
"По крайней мѣрѣ онъ не скряга,-- подумала Гвендолина,-- и свадьба моя хоть мамѣ принесла пользу".
Она часто сравнивала свое теперешнее положеніе съ тѣмъ, что было-бы, если-бъ она не вышла за Грандкорта, и старалась увѣрить себя, что жизнь вообще никого не удовлетворяетъ и что она въ послѣднемъ случаѣ такъ-же горько раскаявалась-бы, какъ и теперь. Она мало-по-малу начинала понимать мрачное настроеніе своей матери и видѣла въ немъ результатъ обычной опытности замужней женщины. Она все еще намѣревалась повести дѣло иначе, чѣмъ м-съ Давило, но это иначе, заключалось только въ томъ, что она будетъ гордо переносить свое горе, никому не позволяя даже подозрѣвать объ этомъ. Она надѣялась, что совершенно привыкнетъ къ своимъ нравственнымъ страданіямъ и найдетъ возможнымъ забыться въ сильныхъ ощущеніяхъ, какъ она всегда забывала все на свѣтѣ въ бѣшеной скачкѣ верхомъ. Она напримѣръ, могла-бы пристраститься къ игрѣ, а въ Лейбронѣ она слыхала разсказы о многихъ свѣтскихъ женщинахъ, подверженныхъ этой страсти. Потомъ, она могла находить удовольствіе въ свѣтскихъ успѣхахъ, въ поклоненіи мужчинъ, въ роскошныхъ нарядахъ и экипажахъ, вообще въ тысячѣ мелочей свѣтской жизни. Но могла-ли она найти во всемъ этомъ удовольствіе? Что-же касается до возможности разнообразить супружескую жизнь какими-нибудь романическими похожденіями, о которыхъ она имѣла понятіе изъ французскихъ романовъ, то свѣтскіе любовники казались ей до того нелѣпыми, что могли возбудить въ ней только отвращеніе.
Много безумнаго и преступнаго совершается на свѣтѣ, не доставляя никакого удовольствія, но нельзя впередъ мечтать о чемъ-нибудь, если не надѣешься на какую-нибудь радость, а Гвендолина потеряла всякую способность надѣяться или желать чего нибудь. Ея увѣренность въ себѣ и въ своей счастливой судьбѣ, совершенно исчезла; ею всецѣло овладѣло мрачное чувство страха и угрызенія совѣсти.
Это сознаніе своего безпомощнаго положенія только усиливало то вліяніе, которое Деронда съ самаго начала получилъ надъ нею. Онъ прикладывалъ къ ней какое-то невѣдомое ей мѣрило, и она спрашивала себя, не могъ-ли его взглядъ на жизнь послужить ей орудіемъ для защиты отъ ожидающей ее страшной кары? До сихъ поръ она думала о всемъ окружающемъ ее, какъ о чемъ-то пошломъ, избитомъ и неинтересномъ, Деронда-же впервые обратилъ на себя ея вниманіе, чѣмъ-то новымъ, способнымъ возбудить и въ ней новое чувство.
"Какъ-бы я желала, чтобы онъ самъ узналъ обо мнѣ,-- думала она: что я не такая ужъ презрѣнная, какъ онъ думаетъ, что я только очень несчастна, и что я жажду сдѣлаться, лучшей, если-бы это только было возможно!"
Такимъ образомъ, ея взволнованныя чувства превратили молодого человѣка, бывшаго только нѣсколькими годами старше ея, въ какое-то божество, которому она безусловно вѣрила. Но подобная вѣра часто служитъ источникомъ развитія и для предмета, на котораго она обращена; поэтому, быть можетъ, идеальному поклоненію Гвендолины суждено было сдѣлаться развивающимъ началомъ для самого Деронды.
ГЛАВА XXXVI.
Возвращаясь съ прогулки, Деронда шелъ рядомъ съ м-ромъ Вандернутомъ. Этотъ словоохотливый холостякъ завелъ разговоръ о Грандкортѣ.